Может быть, этот припадок был последствием простуды и огорчения. Два дня тому назад Витольд упросил ее пройтись с ним по саду. Она долго колебалась, но ей стало жаль мальчика, — она пошла. Во время прогулки, жалуясь сыну на свою грустную жизнь, она забыла о своей болезни, не заметила, что дорожки сада покрыты росой. Притом сын не в достаточной мере выразил ей свое сочувствие, — на ее жалобы он отвечал молчанием. Это ее сильно уязвило; никто, даже ее собственный сын, ни понять, ни любить ее не может. А потом… этот Египет! Словом, давно она не испытывала таких мучений, как теперь.
Тереса сначала совершенно потеряла голову, бегала от туалета к шкафчику и обратно, разбила флакон с духами и склянку с лекарством. Она совершенно забыла о самой себе и с горячим сочувствием и неописуемым усердием пичкала больную всякими снадобьями, растирала ее, утешала. Ни ее более чем легкий костюм, ни опасение предрассветного холода не помешали ей бежать будить Марту и пана Бенедикта. Они оба уже встали. Марта наблюдала за лакеем, натирающим полы, поливала цветы и готовила чай для пана Бенедикта, который собирался ехать в поле. Стояла пора уборки, а это время владелец Корчина обыкновенно проводил на коне.
Когда Тереса, в кофте, с жидкой косицей растрепанных волос, вбежала в столовую, на ее желто-розовом лице было столько страха и горя, что Марта и Бенедикт сразу все поняли. И — странное дело! — хотя подобные случаи довольно часто повторялись, Бенедикт, узнав о случившемся, торопливо выскочил на крыльцо и дрожащим голосом приказал запрягать лошадей и ехать за доктором в ближайший город. Потом он отправился в комнату жены и выбежал оттуда весь бледный и растерянный.
— Беда с этими бабами! — шепнул он попавшейся ему на дороге Марте. — Бедная женщина ужасно страдает! А другая стоит на коленях перед ее кроватью и плачет-разливается. Ни о чем допроситься нельзя.
К полудню пани Эмилия настолько ослабела, что почти не могла говорить. В белом кисейном пеньюаре, обшитом кружевами, она лежала на постели с закрытыми глазами, с выражением такого тихого страдания на лице, что всякий, посмотрев на нее, непременно почувствовал бы жалость. Тереса безотлучно сидела возле нее, а вскоре после отъезда доктора пришла Леоня и с вязаньем в руках забилась в угол. Вдруг со двора донесся стук колес приближающегося экипажа, двери отворились, и послышался шопот Марты:
— Пан Дажецкий приехал с младшими паннами. Бенедикт просит, чтоб Леоня пришла занимать гостей.
Марта старалась говорить как можно тише, но ее грубый голос все-таки дошел до ушей больной. Пани Эмилия открыла глаза и проговорила:
— Дажецкие… Как Леоня одета?
— Подойди поближе! — поспешно шепнула Тереса.
Леоня на цыпочках приблизилась к постели матери. Пани Эмилия окинула ее взором. Глаза ее, за минуту до этого тусклые и угасшие, теперь слегка оживились и заблестели.
— Платье хорошо, — тихо сказала она, — но бантик помят, и ботинки старые.
Она знаком заставила дочь наклониться и поцеловала ее в лоб.
— Не годится, чтобы моя дочь отличалась чем-нибудь от Дажецких… А они так нарядны…
Вдруг она заметила на склонившейся к ней голове дочери что-то такое, что заставило ее порывисто подняться и сесть на постели.
— Локоны развились! — простонала она.
А потом взволнованно обратилась к Тересе:
— Тереса, милая, вели Софье поскорей приколоть Леоне свежий бант и обуть ей варшавские туфельки… Но волосы!.. Что делать с волосами?
— Я завяжу их лентой, — предложила девочка.
— Что же делать! Придется завязать лентой, — ответила мать. — Но только, — прибавила она, — чтобы лента была под цвет банту.
Когда Леоня ушла, больная беспокойно повернулась и еле слышным голосом простонала:
— Милая Тереса, не пускай сюда никого, решительно никого. Я не могу… Почитай мне немного о Египте… только не громко…
В голубой спальне Тереса, понизив голос, читала французскую книгу об Египте; больная, неподвижно застыв, слушала описание путешествий. Между тем в гостиной прохаживались взад и вперед двое пожилых мужчин, поминутно встречаясь с тремя молоденькими девушками. Сестры Дажецкие и дочь Корчинских, в туго затянутых корсетах, держась под руки, чинно прогуливались мерными шагами; их маленькие завитые головки склонялись друг к другу в оживленной беседе.