447. XXIV
О цветик милый, прелестный и юный,
Нежный, каких не бывало прежде
И ныне нет, и потом не будет,
И вот — мидийских взыскует таинств!
Сам ни кола, ни двора не имея,
Богам золотым изливает горечь.
А собою красив! — говорят, — и правда,
Хорош! — хоть кола и двора и нету:
Ныряя в бездны, взмывая в выси,
Век не увидишь двора и ко́ла.
448. XXV
Педрила Талл, пухлый как пух крольчачий,
Как сеть паучья провислый, висячий
Как старца елдак, как мозг гуся щуплый,
И ты же, Талл, алчней свирепого шквала,
Чуть зазевается кто по пьянке, —
Отдай халат мой, который спер ты,
Да шарф, да шлепанцы — расписное диво
Из дальних стран, где дед не бывал твой.
А не вернешь, так я разрисую
Бока твои дряблые — берегись и бойся —
Кнутом, и наглую харю расквашу,
И станешь сам ты, словно в шторм судно,
Что носит в волнах неистовый ветер.
449. XXVI
Не под зюйд-вестом и не под норд-остом,
Не под Фавонием, не под Бореем,
Нет, под-заложен мой сельский домишко,
Фурий, за тысяч за двести пятнадцать:
Просто страх, как пагубно дует.
450. XXVIII
Пизонова свита — двое несчастных,
Плотно набиты порожние сумки,
Вераний родной, Фабулл родовитый —
Что же ваш претор так плохо считает?
Может быть, принял он прибыль за убыль?
Может, расчеты подделал бездельник?
Что говорить тут… А мой-то меня-то
Меммий, ласкал уж он так-то премного:
Что ни день, утром устраивал взъебку,
А вечерами бывало и хуже.
Так ни хуя вот и не заработал.
У всех у нас — да, единая доля.
Бедные вы мои благородные,
Други мои! Так пусть будут навеки
И Ромул и Рем покрыты позором.
451. XXXII
Милая ты моя Ипситилла,
Моя нежнейшая, моя прелестная,
Хочешь, зайду к тебе пополудни?
Только смотри, чтоб дверь кто не запер,
Да и сама сиди себе дома,
Никуда не ходи, а смотри в окошко.
Мы с тобой трахнемся девятикратно,
Об этом тебя умоляю всем сердцем
Трепетным и прошу душою,
А не то — понаделаю дыр я
Как в плаще, так и в поддевке.
452. XXXIII
Есть у Вибенниев славная банька.
С папашей в деле сынок-педрила
(Справа зайдешь — трут седого паскуду,
А отпрыска рядом на пару парят).
Народу грязь, а им деньги в шайку,
Давно бы надо обоих в шею!
Нельзя терпеть такую парилку,
Плевать, что гладкая у сына жопа.
453. XXXV
Поэту нежному, верному другу
Моему Кекилию вели, папирус:
Скорее в Верону, Новой Комы
Покинув стены и Лария берег.
И ежели впрямь он хочет услышать
Высокую речь о моих мыслях,
И если он мудр, скорее в дорогу!
И пусть, сгорая тысячекратно, подруга
Говорит: вернись! — и шею руками
Сжимая, в объятьях молит: помедли!
Она ведь ныне, как нам известно,
Невозможной страстью вечно исходит:
Едва извлечет он зачатую им же
«Богиню Диндима», так у несчастной
Огнем изнутри пламенеет лоно.
Готов понять, о новая Сафо,
Наставница Музы — тем и прелестна
Великая — Кекилием зачатая — Матерь.
454. XXXVI
Волузия анналы, сраные страницы
Рук летописания, перепись витая
В пламени витают в честь святой богини
Сына Купидона матери — Венеры.
Милая клялась мне: «Только б ты кончил
Топотать стопою мстительного ямба,
Тут же колченогому дымному Вулкану —
Пылкому супругу в миг любви и мира,
Поганейшей поэзии всех отборных метров
Справлю на растопку я в печь под наковальню!»
Ты, о рожденная лазоревым понтом,
Чтимая Идалием при попутном ветре,
Анконой и Книдским, в камышовых палках
Брегом, ты, которую Аматунт и Голги
Славят, и кабак Адрии Диррахий,
Улыбнись, богиня, изысканной жертве,
Удивительной клятве, изящному обету —
Да сверкнут чистейшим огненным пеплом
Сраные страницы рук летописания,
Перепись витая, Волузия анналы.