472. LXXX
Чьи это губы-алы белым-белы́м белеют,
Словно морозной ночью рожденный иней,
Тающий рано — раньше, нежели ты, о Геллий,
Долгою негой мига достигнешь мигом?
Ах, то не о тебе ли весть голосила глухо —
Дико терзать другого друга дерзаешь, дикий?
Лечит рваные раны Виктор, увы, увечный —
Алчные губы-алы, верно твои, неверный!
473. LXXXI
Нет, никого и в нашем блистательном братстве, Ювентий,
Не было бы достойней, чем ты, о любимый,
Если б не горькая участь на Умбрии дальнем взморье.
Тусклою позолотой статуи этой бледной
Здесь нам твой дух сияет, камнем отныне скован.
Смотришь, не уповая, не узнавая, внемлешь.
474. LXXXII
Квинтий, раз хочешь в глазах ты быть дорог Катуллу,
И если дорог тебе твой замечательный глаз,
И если знаешь ты тоже всех глаз что дороже,
Не отбивай у меня то, что дороже чем глаз.
475. LXXXIV
Горе с этим Аррием! — Да не горе, а горе!—
Хотя бы и не горе, ему бы только гаркнуть.
Просто удивительно, ведь вроде бы учили:
Пишется «худеющий», слышится «гудящий».
Это он от мамы, от грамотного дяди,
От дедушки по матери, от старухи-бабки.
Говорят, что в Сирии полное безветрие,
Гладкое и плавное воздушное затишье:
Душераздирающее халдейское галденье
Наполняет ужасом застывшие стихии.
Аррию из «Ионийских волн в синеве сияющей»
Греция зияет в голубизне горящей.
476. LXXXV
Возненавидев, люблю.
Спросишь — что за безумство? Не знаю.
Чувствую лишь, что этой
Весь я истерзан пыткой.
477. LXXXIX
Геллий, отощал ты, но с какой стати
И в каких таких роковых видах?
Ведь добрая мать, девицы и дядя,
И прелесть-сестра — все живы-здоровы.
Расскажи, когда ты худеть кончишь,
И куда ты худел, и откуда худел ты.
478. XC
Мага на свет принесло материнское лоно
Геллию в дар: по персидским утробным гаданьям
Мага родила мамаша — как видно,
Действенна все-таки даже и персов поганая вера!
Гимны поет благодарный довольному богу,
Щедро в огонь подливая топленое сало.
479. XCIII
Нимало не ведаю, Кесарь ты, что за лицо ты —
Бел ты иль черен ты, даже и знать не хочу.
480. XCIV
Этот потасканный хуй с потаскухой хуевой
Словно горшок, по себе выбирающий кашу.
481. XCVII
Видно, сойду я с ума, размышляя ночами —
Рот у Эмилия хуже смердит или жопа?
Этот ведь грязен не менее, также и та не грязнее…
Думаю, думаю… Все-таки жопа и лучше, и чище,
Ибо беззубая. Зубы — оглобли, длиннее телеги
Челюсть, а если зевнет ненароком Эмилий —
Вешай хомут, ибо вонь словно из-под кобылы
Мула, что в зной полыхающий, в полдень горячей порою
Ссыт в невесомую пыль меж ослов с отдаленных пекарен.
Похоть и прелесть. Но что же там хуже?..
Утро. Светает. Являются свежие мысли:
Ежели вылизать жопу, так, может, оно полегчает?
482. XCVIII
Все, что о тебе можно сказать, о протухлый Виктий,
Будет, как сам говоришь ты, многословно и глупо.
Ты языком ведь можешь, если захочешь пользы,
Вылизать зад или просто сыромятную обувь.
А если желаешь зла нам, молви одно лишь слово,
И все мы тут же исчезнем от этой причины малой.
483. C
Келий Офилена и Квинтий Офилены,
Вами Верона цветет и вянет.
Сестры — не братья! Родни роднее!
Вместо родства — горячая дружба.
Кого же похвалим? Тебя, о Келий!
Ты друг всем, в ком кипят страсти,
Ты пламенный пыл не таишь втуне,
Счастливец, Келий: любишь как можешь.