Голован (появляясь). Приказание вашего превосходительства исполнено. Летчики вылетели.
Хлудов. Всем в поезд, господа! Готовь, есаул, мне конвой и вагон!
Все исчезают.
(Один, берет телефонную трубку, говорит в нее.) Командующий фронтом говорит. На бронепоезд «Офицер» передать, чтобы прошел, сколько может, по линии, и огонь, огонь! По Таганашу огонь, огонь! Пусть в землю втопчет на прощанье! Потом пусть рвет за собою путь и уходит в Севастополь! (Кладет трубку, сидит один, скорчившись на табуретке.)
Пролетел далекий вой бронепоезда.
Чем я болен? Болен ли я?
Раздается залп с бронепоезда. Он настолько тяжел, этот залп, что звука почти не слышно, но электричество мгновенно гаснет в зале станции, и обледенелые окна обрушиваются. Теперь обнажается перрон. Видны голубоватые электрические луны. Под первой из них, на железном столбе, висит длинный черный мешок, под ним фанера с надписью углем: «Вестовой Крапилин — большевик». Под следующей мачтой — другой мешок, дальше ничего не видно. Хлудов один в полутьме смотрит на повешенного Крапилина.
Я болен, я болен. Только не знаю чем.
Олька появилась в полутьме, выпущенная в панике. Тащится в валенках по полу.
Начальник станции (в полутьме ищет и сонно бормочет). Дура, дура Николаевна... Олька, Олька-то где? Олечка, Оля, куда же ты, дурочка, куда ты? (Схватывает Ольку на руки.) Иди на руки, на руки к отцу... А туда не смотри... (Счастлив, что не замечен, проваливается в тьму, и сон второй кончается.)
Конец первого действия
Действие второе
Сон третий
...Игла светит во сне...
Какое-то грустное освещение. Осенние сумерки. Кабинет в контрразведке в Севастополе. Одно окно, письменный стол, диван. В углу на столике множество газет. Шкаф. Портьеры. Тихий сидит за письменным столом в штатском платье. Дверь открывается, и Гурин впускает Голубкова.
Гурин. Сюда... (Скрывается.)
Тихий. Садитесь, пожалуйста.
Голубков (он в пальто, в руках шляпа). Благодарю вас. (Садится.)
Тихий. Вы, по-видимому, интеллигентный человек?
Голубков робко кашлянул.
И я уверен, вы понимаете, насколько нам, а следовательно, и командованию важно знать правду. О контрразведке красные распространяют гадкие слухи. На самом же деле это учреждение исполняет труднейшую и совершенно чистую работу по охране государства от большевиков. Согласны ли вы с этим?
Голубков. Я, видите ли...
Тихий. Вы меня боитесь?
Голубков. Да.
Тихий. Но почему же? Разве вам причинили какое-нибудь зло, пока везли сюда, в Севастополь?
Голубков. О нет, нет, этого я не могу сказать.
Тихий. Курите, пожалуйста. (Предлагает папиросы.)
Голубков. Я не курю, благодарю вас. Умоляю вас, скажите, что с нею?
Тихий. Кто вас интересует?
Голубков. Она... Серафима Владимировна, арестованная вместе со мною. Клянусь, что это просто нелепая история! У нее припадок был, она тяжело больна!
Тихий. Вы волнуетесь, успокойтесь. О ней я вам скажу несколько позже.
Молчание.
Ну довольно разыгрывать из себя приват-доцента! Мне надоела эта комедия! Мерзавец! Перед кем сидишь? Встать смирно! Руки по швам!
Голубков (подымаясь). Боже мой!
Тихий. Слушай, как твоя настоящая фамилия?
Голубков. Я поражен... Моя настоящая фамилия Голубков!
Тихий (вынимает револьвер, целится в Голубкова. Тот закрывает лицо руками). Ты понимаешь ли, что ты в моих руках? Никто не придет к тебе на помощь. Ты понял?
Голубков. Понял.
Тихий. Итак, условимся: ты будешь говорить чистую правду. Смотри сюда. Если ты начнешь лгать, я включу эту иглу (включает иглу, которая, нагреваясь от электричества, начинает светить) и коснусь ею тебя. (Тушит иглу.)
Голубков. Клянусь, что я действительно...
Тихий. Молчать! Отвечать только на вопросы. (Прячет револьвер, берет перо, говорит скучающим голосом.) Садитесь, пожалуйста. Ваше имя, отчество и фамилия?