Неполная машинопись с авторской правкой ст. 1-528 (второй? отпуск). На титульном листе дата «1921», рукой Есенина вписано посвящение «Анатолию Мариенгофу» (ИМЛИ). Возможно, была подготовлена автором для первого издания «Пугачева» в издательстве «Имажинисты», М., 1922 (см. об этом — Комментарий).
Неполная верстка книги «Эпоха Есенина и Мариенгофа» М., Имажинисты, 1922 (не была издана) с посвящением «Анатолию Мариенгофу» и авторской правкой ст. 1-465 (ГЛМ). Содержание сохранившейся части сб.: С. Есенин. А. Мариенгоф. Манифест. 12 сент. 1921. Пугачов. Поэма; 32 с. На обложке помета рукой Есенина, относящаяся к заглавию: против слов «эпоха», «и» — «Одним шрифтом с именами». На обороте титула: «Верховному мастеру ордена имажинистов, создателю декоративной эпохи Георгию Якулову посвящают поэтическую эпоху Есенин и Мариенгоф».
Первые свидетельства о начале работы Есенина над поэмой относятся к концу 1920 г., когда поэт говорил В. И. Вольпину, что пишет «Пугачева» (Восп., 1, 423). Е. Р. Эйгес вспоминала эпизод, относящийся к этому времени: «…зайдя как-то в книжный магазин, я застала Есенина, сидящего на корточках где-то внизу. Он копался в книгах, стоящих на нижней полке, держа в руках то один, то другой фолиант.
— Ищу материалов по Пугачевскому бунту. Хочу написать поэму о Пугачеве, — сказал Есенин» (Воспоминания-95, с. 285).
В разговоре с И. Н. Розановым поэт обратил внимание на то, что несколько лет изучал материалы для своей трагедии (Восп., 1, 439).
Задолго до начала непосредственной работы над текстом у Есенина возникло желание побывать в местах, где 150 лет назад шла крестьянская война под предводительством Пугачева. О своем намерении поехать на Восток Есенин сообщал в письме к А. В. Ширяевцу 26 июня 1920 г.: «В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте, я собирался с ним ехать этим постом, но [он] поехал в Казань, хотел вернуться и обманул меня». В конце 1920 г. поэт рассказывал В. И. Вольпину, что «собирается поехать в киргизские степи и на Волгу, хочет проехать по тому историческому пути, который проделал Пугачев, двигаясь на Москву…» (Восп., 1, 423).
В апреле — июне 1921 г. Есенину удалось совершить поездку по железной дороге из Москвы через Самару до Оренбурга (далее в Туркестан). Есенин путешествовал в служебном салон-вагоне Григория Романовича Колобова (1893–1952), который в то время занимал ряд ответственных постов — уполномоченного Трамота (Транспортно-материального отдела) ВСНХ и эвакуационной комиссии Совета обороны (Высшего совета по перевозкам при Совете труда и обороны), старшего инспектора центрального управления Материально-технического отдела НКПС. С 1918 г. Г. Р. Колобов был членом «Ассоциации вольнодумцев» (см. т. 7, кн. 2 наст. изд.).
Во время путешествия вагон прицеплялся к проходящим поездам, делал большие остановки: около десяти дней простоял в городе Самаре (см. Юсов Н. Есенин в Самаре. — Есенинский вестник. Изд. Гос. музея-заповедника С. А. Есенина. Вып. третий, 1994, с. 27) и несколько дней в Оренбурге, где Есенин имел возможность наблюдать быт казачества и природу тех мест, которые получили отражение в тексте (см. реальный коммент.), а также познакомиться с населенными пунктами охваченной Пугачевским восстанием территории (все топонимы, встречающиеся в поэме, исторически реальны). В салон-вагоне Есенин продолжил работу над «Пугачевым» (о поездке в Киргизские и Оренбургские степи см. в автобиографиях 1923 и 1924 гг., т. 7, кн. 1 наст. изд.). В письме к А. Б. Мариенгофу (Самара, начало мая 1921) Есенин рассказывал: «Еду я, конечно, ничего, не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. ‹…› Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые, едем-едем, а оглянешься в окно — как заколдованное место — проклятая Самара.
Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске».
Вернувшись из поездки (до 10 июня 1921), Есенин продолжал работать над поэмой в Москве. Одновременно А. Б. Мариенгоф писал пьесу о заговоре против императрицы Анны Иоанновны. Друзья трудились напряженно и до обеда закрывали двери для всех (Мой век, мои друзья и подруги, с. 383). В память об этом творческом соревновании Есенин посвятил «Пугачева» Мариенгофу, а Мариенгоф «Заговор дураков» — Есенину.
«Пугачев» был закончен в Москве в августе 1921 г. Но и впоследствии, готовя поэму к печати, Есенин вносил в корректуру уточнения. И. И. Старцев вспоминал, что «однажды он проработал около трех часов кряду над правкой корректуры „Пугачева“» (Восп., 1, 413).
С. А. Толстая-Есенина справедливо назвала «Пугачева» самым значительным произведением по огромному творческому труду, вложенному в него автором, и отметила, что «сам поэт любил эту вещь и гордился ею» (Комментарий). И. И. Шнейдер вспоминал: «Над „Пугачевым“ Есенин работал много, долго и очень серьезно. Есенин очень любил своего „Пугачева“ и был им поглощен. Еще не кончив работу над поэмой, хлопотал об издании ее отдельной книжкой, бегал и звонил в издательство и типографию и однажды ворвался на Пречистенку торжествующий, с пачкой только что сброшюрованных тонких книжечек темно-кирпичного цвета, на которых прямыми и толстыми буквами было оттиснуто: „Пугачов“» (Восп., 2, 40). По словам И. И. Старцева, «„Пугачев“ доставлял ему ‹Есенину› самое большое удовлетворение» (Восп., 1, 414).
Важное значение поэт придавал исторической канве своего произведения. В 1922 г. в беседе с будущей поэтессой Н. О. Александровой «он с гордостью рассказывал, как работал над драматической поэмой „Пугачев“, как много материалов и книг прочел он тогда» (Восп., 1, 420). С. А. Толстая-Есенина также отмечала: «Со слов Есенина мы знаем, что во время работы над „Пугачевым“ ему пришлось прочесть много исторических книг и даже архивных документов» (Комментарий). В разговоре с И. Н. Розановым о предшествующих опытах создания художественных произведений на тему пугачевского бунта поэт подчеркивал отличие своей «трагедии в стихах» от замысла повести В. Г. Короленко про трагическую участь одной из жен Пугачева. А на вопрос И. Н. Розанова: «А как вы относитесь к пушкинской „Капитанской дочке“ и к его „Истории“?», ответил так: «У Пушкина сочинена любовная интрига и не всегда хорошо прилажена к исторической части. У меня же совсем не будет любовной интриги. Разве она так необходима? Умел же без нее обходиться Гоголь. ‹…› В моей трагедии вообще нет ни одной бабы. Они тут совсем не нужны: пугачевщина — не бабий бунт. Ни одной женской роли. Около пятнадцати мужских (не считая толпы) и ни одной женской. Не знаю, бывали ли когда такие трагедии. ‹…› Я несколько лет, — продолжал Есенин, — изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие другие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало» (Восп., 1, 439). В соответствии с замыслом четырнадцать из шестнадцати действующих лиц „Пугачева“ («не считая толпы») — бунтовщики из стана Пугачева, сам Пугачев и сторож Яицкого городка, подавший Пугачеву мысль назваться Петром III и возглавить восстание. Вражеский лагерь представлен Траубенбергом и Тамбовцевым, которые появляются лишь эпизодически во второй главе (см.: Беляева Т. К. ‹Савченко›. Драматическая поэма С. Есенина «Пугачев». — С. А. Есенин. Поэзия. Творческие связи. Межвузовский сб. науч. тр. Рязань, 1984, с. 73).