— Не дальше, как вчера, я продал своего Шиллера. Я не страдаю никакими маниями, я на все смотрю трезвыми глазами.
Ловя на себе после такой отповеди немой и грустный взгляд Агнес, он на мгновение смущался, и ему чудилось, что он не сам это сказал, что он бредет сквозь туман, говорит не то, что нужно, и действует против собственной воли. Но ощущение это быстро забывалось.
Агнес приходила лишь в тот день и час, которые он назначал ей, и уходила, как только ему пора было идти в лабораторию или в пивную. Она больше не звала его в картинные галереи, не предлагала погрезить перед прекрасным пейзажем с тех пор, как он, остановившись перед витриной колбасного магазина, сказал, что это для него лучший вид эстетического наслаждения. Не без боли в душе он, наконец, заметил, что они теперь очень редко встречаются. Он упрекнул Агнес, что она не настаивает на более частых встречах.
— Прежде ты была другой.
— Я жду, — сказала она.
— Чего?
— Что и ты станешь, каким был прежде. О! Я уверена, что так и будет.
Он промолчал из боязни каких-либо сцен. Однако вышло так, как она предсказывала. Работа его была, наконец, закончена и одобрена, оставался один пустячный устный экзамен, и Дидерих, в преддверье новой жизни, находился в приподнятом настроении. Когда Агнес принесла ему свои поздравления вместе с букетом роз, он разразился слезами и сказал, что всегда, всегда будет ее любить. Она сообщила, что отец на несколько дней отправился в деловую поездку.
— А дни стоят чудесные…
Дидерих тотчас же подхватил:
— Этим надо воспользоваться! Такая возможность нам никогда еще не представлялась!
Решили поехать за город. Агнес знает одно село под названием Лесная Чаща, уединенное местечко, такое же романтичное, как и его название.
— Мы будем весь день неразлучны!
— И всю ночь, — добавил Дидерих.
Уже вокзал, с которого они уезжали, был дальний, а поезд маленький и старомодный. Они были одни в вагоне; сумерки медленно спускались, кондуктор зажег тусклую лампу. Прильнув друг к другу, они большими глазами смотрели в окно, на плоскую, однообразную равнину. Сойти бы с поезда, побрести куда глаза глядят и затеряться в этих далях, под ласковым покровом ночи. Они и в самом деле чуть не сошли на какой-то станции, за которой виднелась деревушка с горсткой домов. Добродушный кондуктор удержал их — неужели им охота ночевать на соломе? Но вот они, наконец, приехали. Деревенская гостиница, просторный двор, большой зал с керосиновыми лампами под балочным потолком; хозяин, славный человек, называл Агнес «милостивая государыня» и лукаво щурился. Агнес и Дидерих, поглощенные тайным чувством своей полной слитости, испытывали легкое смущение. После ужина им хотелось сразу же подняться в отведенную им комнату, но они не отважились и послушно перелистывали журналы, поданные хозяином. Как только он отвернулся, они переглянулись и в один миг взлетели по лестнице. В комнате еще не зажгли лампы, дверь еще стояла открытой, а они уже сжимали друг друга в объятиях.
Ранним утром солнце заглянуло в комнату. Внизу во дворе куры клевали просо и взбирались на стол, стоявший перед беседкой.
— Мы будем там завтракать!
Они сошли вниз. Как хорошо! Как тепло! Из сарая доносился чудесный аромат сена. Кофе и хлеб никогда еще не казались им такими вкусными. На душе было легко, вся жизнь открывалась перед ними. Им хотелось часами ходить по полям и лесам; они расспрашивали хозяина об окрестных дорогах и деревнях. Сердечно похвалили его дом и постели. Молодая чета, видно, совершает свое свадебное путешествие? — предположил хозяин.
— Угадали! — И они радостно засмеялись.
Булыжник, которым была замощена главная улица, торчал остриями кверху и пестрел всеми цветами радуги под июльским солнцем. Накренившиеся набок ветхие дома были такие низенькие, что казались придорожными камнями. Колокольчик на двери мелочной лавчонки, куда они вошли, дребезжал долго-долго. Немногочисленные прохожие, одетые почти по-городскому, проходили тенистой стороной и оборачивались вслед Агнес и Дидериху, а они шли с горделиво сияющими лицами, чувствуя, что выделяются здесь своей элегантностью. Агнес остановилась перед витриной шляпного магазина и обозревала шляпы, предназначенные для местных щеголих.