Вчера здесь, в Филадельфии (это был мой первый вечер), весьма впечатлительная и чуткая аудитория была до такой степени ошеломлена тем, что я просто вошел и открыл свою книгу, что я никак не мог понять, в чем дело. Они явно ожидали широковещательной рекламы и думали, что Долби явится подготовить мой приход. Изумление у них вызывает именно простота всей процедуры. «Поразительное самообладание мистера Диккенса» газеты не считают необходимым атрибутом публичных чтений, напротив, они ревниво за ним наблюдают, втайне подозревая, что за этим скрывается пренебрежение к публике. И то и другое представляется мне чрезвычайно забавным и типичным…
Мне кажется, следует ожидать, что, продвигаясь к Западу, я увижу, что старые нравы движутся впереди и, возможно, начну наступать им на пятки. Однако до сих пор я страдаю от докучливых и навязчивых людей не больше, чем в то время, когда разъезжал с чтениями по городам Англии. Я пишу это письмо в огромной гостинице, но никто меня не беспокоит, и в моих комнатах так же тихо, как если бы я находился в гостинице «Привокзальной» в Йорке. Число моих слушателей в Нью-Йорке достигло уже сорока тысяч, и на улицах меня знают не хуже, чем в Лондоне. Люди оборачиваются, смотрят на меня и говорят друг другу: «Смотрите! Диккенс идет!» Но никто никогда меня не останавливает и не вступает со мною в разговор. Сидя с книгой в экипаже возле нью-йоркской почтовой конторы, пока один из моих служащих отправлял письма, я заметил, что меня узнали несколько зевак. Когда я весело выглянул наружу, один из них (по-видимому, бухгалтер торговой фирмы) подошел к дверце кареты, снял шляпу и заявил: «Мистер Диккенс, я бы счел за большую честь пожать Вам руку», после чего представил мне еще двоих. Все это выглядело очень вежливо и ничуть не навязчиво. Если я замечаю, что кто-нибудь хочет заговорить со мною в железнодорожном вагоне, я обычно предупреждаю это желание и заговариваю первый. Когда я стою в тамбуре (чтобы избежать невыносимой печки), люди, выходящие из вагона, с улыбкой говорят: «Поскольку я удаляюсь, мистер Диккенс, и могу побеспокоить Вас только на одну минутку, я хотел бы пожать Вам руку, сэр». Итак, мы пожимаем друг другу руки и расходимся в разные стороны…
Разумеется, многие мои впечатления создаются во время чтений. Так, я нахожу, что люди стали более веселыми и смешливыми, чем раньше; и все классы общества, несомненно, обладают большой долей простодушной фантазии — в противном случае они не могли бы извлекать столько удовольствия из рассказа Коридорного о тайном бегстве двоих малолетних детей. Кажется, будто они видят перед собою этих малюток; причем особенно трогательны сочувствие и радость женщин. Сегодня я читаю двадцать шестой раз, но поскольку уже проданы билеты еще на четыре вечера в Филадельфии и на четыре в Бруклине, Вы можете считать, что я выступаю уже, скажем, тридцать пятый раз. Я послал банку Кутс десять тысяч фунтов с лишним английским золотом, и по моим весьма приблизительным подсчетам за все выступления Долби выплатит мне еще тысячу фунтов. Эти цифры, разумеется, пока между нами, но разве они не изумительны? Не забудьте, что и расходы огромные. С другой стороны, нам ни разу не пришлось печатать никаких афиш (в Англии печатание и рассылка афиш обходятся очень дорого), и мы только что продали за полной ненадобностью заранее заготовленную бумагу для афиш на 90 фунтов…
Работа очень утомительна. До отъезда в Англию нет ни малейшей надежды избавиться от американской простуды. Это очень неприятно. Нередко после чтения я так смертельно устаю, что, умывшись и переодевшись, ложусь в постель и целых четверть часа не могу прийти в себя от страшной слабости…
190
МИСС ДЖОРДЖИНЕ ХОГАРТ
Гостиница «Вестминстер», Нью-Йорк,
вторник, 21 января 1868 г.
Дорогая моя Джорджи,
Сегодня я кончил свои выступления в церкви. Это — церковь брата миссис Стоу, и в ней очень удобно выступать. Вчера церковь была набита битком («Мериголд» и «Суд»), но читать было не трудно. Мистер Уорд Бичер (брат миссис Стоу) сидел на своей скамье. Перед уходом я пригласил его зайти ко мне. Это скромный, видимо неглупый, прямой и приятный человек; он отлично образован и хорошо разбирается в искусстве.