Она разрыдалась, уронив голову к нему на колени, и он неловко утешал ее. Ему было чуточку скучно. Она так тяжело навалилась на него, и потом — при всей его привязанности к ней — он предпочел бы, чтоб она не так часто повторяла эту историю Кэти Джонас из Ютики.
Она привстала на колени и протянула к нему руки: в голосе, что снова зазвучал сквозь шум прибоя, послышались истерические нотки:
— Нет, мне это не под силу. Но ты… Я только женщина. Я слаба. Я часто задаю себе вопрос: может быть, хватит смотреть на себя, как на чудо, отдать бразды правления в твои руки, а самой отойти на второй план и только помогать тебе? Быть может, это разумно?
Какое здравомыслие! Он был восхищен. Прочистив горло, он рассудительно заговорил:
— Ну, тогда я тебе скажу. Я никогда не заговаривал об этом первым, но раз уж ты подняла этот вопрос… Я никоим образом не собираюсь утверждать, будто обладаю большим организаторским или ораторским талантом, чем ты, — нет; вероятнее всего, мне до тебя далеко. Да и начала это дело ты, а я пришел на готовое. Но при всем том… временно женщина, конечно, может вести дело не хуже любого мужчины, — пожалуй, даже и лучше. Но она все-таки женщина, она не приспособлена к тому, чтобы всегда везти на своих плечах мужскую работу. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Будет ли лучше для дела господня, если я откажусь от своих честолюбивых стремлений и последую за тобой?
— Я не говорю, что будет лучше. Ты много сделала, родная. Я не собираюсь наводить критику. Но все же, по-моему, нам это следует обдумать.
Она затихла в той же позе — серебристое коленопреклоненное изваяние. Потом вдруг уронила голову ему на колени и воскликнула:
— Не могу! Я не могу отказаться! Неужели это необходимо?
Вспомнив, что вблизи прохаживаются гуляющие, он цыкнул:
— Ох, ради всего святого, Шэра, не голоси и не ломайся! Вдруг кто-нибудь услышит!
Она вскочила.
— О-о, какой дурак! Какой безмозглый чурбан!
И убежала по песку — через зыбкие полосы света — в темноту. Он в сердцах потерся спиной о песчаную дюну, бормоча:
— Пропади они, эти бабы! Все одинаковы, даже Шэра. Вечно закатывают истерики по пустякам. Но и я-то хорош, не сдержался — и как раз когда она заговорила о том, чтоб передать мне дело! Ну ничего, я еще к ней подъеду, только лаской!
Он снял ботинки, вытряхнул песок и стал, не торопясь, с удовольствием почесывать себе пятку одной ноги — ему пришла в голову мыслишка…
Если Шэрон намерена откалывать такие номера, надо ее проучить.
Спевка окончена. Почему бы не вернуться домой и не взглянуть, что сейчас поделывает Лили Андерсон?..
Вот это славная девочка! И как она им восхищается! Такая ни за что не позволила бы себе орать на него!
На цыпочках подошел он к двери девственной Лили и легонько постучал.
— Кто там?
Он не решился ответить. В этом огромном старом доме, который они сняли в Клонтаре, дверь в комнату Шэрон почти напротив. Он постучал еще раз и, когда Лили, в халатике, подошла к двери, зашептал:
— Шш! Все спят. Можно зайти на минутку? По важному делу!
Удивленная Лили, явно не без волнения, впустила его в комнату, убранную вышитыми салфеточками.
— Лили, я беспокоюсь. Не начать ли Эделберту завтра с гимна: «Господь — наша твердыня» — или еще чего-нибудь похлестче в исполнении хора? Чтобы овладеть вниманием аудитории? А уж потом самому затянуть что-нибудь волнующее?
— Право, мистер Гентри, думаю, что сейчас уже поздно менять программу.
— Да? Ну, ладно, неважно. Сядьте-ка, расскажите, как прошла вечерняя спевка. Хотя, что это я! Конечно, великолепно, раз барабанили по клавишам вы!
— Ну вот еще! Вы просто смеетесь надо мной, мистер Гентри!
Она легко присела на краешек кровати, а он уселся рядом и храбро произнес с довольным смешком: