— Подумать только, как интересно! Париж! Скажите, пожалуйста!
— Да, но что за ужасные нравы в этом Париже, доктор Гентри! Я уж не говорю о пороках самих французов — это дело их совести, — хотя я, понятно, ратую за как можно более активное и широкое распространение наших американских протестантских миссий — там, да и во всех других европейских странах, задыхающихся в зловонной тьме католицизма! Но что особенно печалит меня — а я знаю, о чем говорю, ибо видел эту грустную картину собственными глазами, — и что, конечно, опечалило бы и вас, доктор Гентри, — это наша славная американская молодежь, которая, попадая туда, не извлекает пользы из этих поучений в камнях, из живой истории, запечатленной в памятниках архитектуры, а с головой уходит в жизнь, полную безрассудного и буйного веселья, а быть может, и прямой безнравственности! Да, это наводит на размышления, доктор Гентри!
— Да, разумеется! Кстати, епископ… не «доктор Гентри», а просто «преподобный» мистер Гентри — и все.
— Но, кажется, в ваших проспектах…
— О, это ошибка моего агента по рекламе. Ему уж от меня хорошо досталось за это!
— Так, так! Что ж, молодчина, что прямо сказали! Не так-то легко нам, слабым смертным, отказываться от почестей и званий, безразлично, по праву достались они нам или нет. Впрочем, я уверен, что для вас это лишь вопрос времени — вы-то, безусловно, удостоитесь высокой чести носить звание доктора богословия… не сочтите меня нескромным, что я в таких выражениях говорю о звании, которое ношу сам… О да, для человека, в котором, как в вас, сила сочетается с красноречием, личным обаянием и владением изысканными оборотами речи, это может быть только вопросом времени.
— Везли, милый, ужин подан.
— Да, хорошо, дорогая. Дамы, доктор Гентри… то есть мистер Гентри — дамы, как вы, быть может, уже успели заметить, исходят из той любопытной точки зрения, что хозяйство должно идти заведенным порядком, и эти милые дамы готовы, не задумываясь, прервать даже отвлеченный философский спор, чтобы пригласить нас к праздничной трапезе, когда, по их мнению, для этого настало время. Что до меня, то я спешу повиноваться и… Кстати, после ужина тут найдется еще парочка фотографий, на которые вам будет любопытно взглянуть. Кроме того, я очень рекомендую вам порыться в моих книгах. Я знаю, бедному епископу не подобает поддаваться страсти к обладанию благами земными, но, каюсь, в одном грешен — в чрезмерной любви к обладанию шедеврами литературы… Да, дорогая, идем. Тужур ла фам, мистер Гентри — всегда эти женщины! Кстати, вы не женаты?
— Пока нет, сэр.
— М-да, а вам следовало бы подумать об этом. Должен вам сказать, что холостой проповедник всегда подвергается многочисленным — и, разумеется, зачастую несправедливым — нападкам, которые серьезно тормозят его карьеру. Да, дорогая, мы идем.
На столе уже лежали горячие булочки, спрятанные в салфетках, свернутых в виде рогов изобилия, и ужин начался с фруктового коктейля из апельсинов, яблок и консервированных ананасов.
— Очевидно, — заметил Элмер с любезным поклоном в адрес миссис Тумис, — я попал в высшее общество — мы начинаем с коктейля! Должен сознаться, что просто не могу обойтись без коктейля перед едой!
Острота имела огромный успех. Епископ повторил ее дважды, задыхаясь от смеха.
За ужином Элмер ухитрился довести до сведения хозяина и хозяйки дома, что он не только кончил духовную семинарию, не только превзошел премудрости психологии, восточного оккультизма и науки о том, как наживать миллионы, но и состоял в свое время главным помощником знаменитой мисс Шэрон Фолконер.
Неизвестно, решил ли епископ Тумис про себя: «Этот человек мне нужен — он предприимчив, он мне пригодится», — но только, во всяком случае, он слушал Элмера очень внимательно и сочувственно, а после ужина, потратив не более часа на осмотр библиотеки и сувениров, привезенных из дальних странствий, увел его в кабинет, подальше от миссис Тумис, которая каждые четверть часа перебивала их беседу своими воспоминаниями о ростбифе у Симпсона, квартирной плате в Блумсбери-сквер, обедах во французском вагоне-ресторане, быстрой езде французских такси и виде с Эйфелевой башни в час заката.
Кабинет был выдержан в гораздо более строгом стиле, чем гостиная. Там стоял делового вида письменный стол, фонограф для диктовки, ящик с картотекой возможных жертвователей в церковный фонд, стальной архивный шкафчик и личная пишущая машинка епископа.