И шубку состегивая, Серафима страдательный бросила взгляд; и оправила платье, какое-то пышное, круглое: цвет — хризолитовый, с искрой златистою; села на стулик; косынку — на плечи:
— Я шла, — начала; и оправила волосы: русые, с отсверком золота, тупясь:
— А вы?
— Я?
И за папиросой: глазами показывал, будто дичины с мешок настрелял: ее крепко любил, но стыдился: прорезывалось из доверия странное, чорт дери, чувство: любовь из любви, эдак-так, эдак-так!
— Я давно замечаю: судьба посылает меня на расхлеб; не завариваю, а — хлебаю; по дням тащу с кряхтами!
Слушала сосредоточенно: в муфту:
— Брат — раз! Леонора Леоновна — два-с!
Папироску, вторую:
— Терентий, — вкурился он, — Титович три-с!
В синем дыме исчез.
— Владиславик — четыре! Пять, — пепел рассыпал, вперясь в чемоданчик: с кулак; весом — с фунт!
— Ну, — рабочий там класс: я читал; а тут, под боком, — и под бока запихавши, докладывал с торопом, с завизгом, — шито и крыто шаги принимают «они», — и — вздымил папироскою, третьей, — к тому, чтобы все ликвидировать: даже Россию закрыть, точно лавочку. — Явятся, и — опечатают!
И облизнул черноватые губы, полоски сухие. Язык за зубами стал перепелкой.
— Шестое-с! — исперкался: кровь на платке.
— Надо ж к доктору, — думала, быстрый задох утая.
Не любила она сердобольничать; жаркое сердце лицо каменило; и точно сердилась: морщинки, сцепясь коготочками, дернулись.
Он свои руки — в карманы; и набок голову: такой перепелкою вылетел между углами, рисуя ногой грациозные па и рукой с папироской, с четвертой, винтя; и поселя в подол Серафиме охлопочки пепла.
— Так чч-то, — все заботишки!
И принялся за Леоночку снова: «Леоночка» — вот вот, «Леоночка» эдак вот.
А Серафима в ответ на «Леоночку» — только:
— Она — человек раздражительный!
Руки сложив на груди, себе в руки смотрела; все дни в ней ходило, как море; они переедут, а что будет после? Боялась Леоночки; бегала даже к Глафире Лафитовой; та ей:
— Да что вы… Да Тителевы… Не носитесь с Леоночкой: баба двужильная!
Вздернула плечики, став некрасивой: лиловые тени пошли под глазами; а лоб стал тяжелый, квадратный; и локти — в коленки; и ноги расставились.
Шла, чтоб узнать, что для нового дома купить: Никанор ей не раз давал деньги; и знала она — «Тителевские», удивлялась: а как же «жена»? И самой приходилось метаться, забросив профессора: тут — керосинка, а там — полотно: для белья; с Домной Львовной они по ночам подшивали его.
И — расслышала:
— Не отложить ли — а?
— Что?
— С переездом.
И — пепел седьмой папироски осыпался.
Два коготочка явились на лобик:
— С лечебницей, конечно: нет — остается одно!
И Пэпэш недвусмысленно стал их преследовать, мстя за визит Синепапича:
— бедный старик: — оказался на улице; надо скорее устроить его!
И мучительно позеленела.
И все — Ливанора Левоновна
Тут Никанор спохватился:
— Да вы… Да садитесь сюда: на постель… Стулик кос: не настулишь на нем.
На кривуш свой упав, он ногой — на колено, любуясь дырявым носком; вырисовывался на обоях: —
— узорик едва розоватый; а жидкий цветок, — как прыжком пританцовывал: и серо-белявой невзрачности; коврик — оборвыш; столишко — не стол: половина стола раздвижного и драная скатертца; стопочка, а не стакан; и хоромы ж!
Вид — ямы…
И вздрогнула: холодно!
Видно, дом — с придурью; видно, что он не домашничал, а — куралесил; сам печку топил; вероятно, — дымил, угорал; и от стужи подрагивал: глядь: а жилетец о трех только пуговках; где же четвертая?
Личиком ласточкой сделалась; крылья косыночки, — справа и слева: малютка и милочка: а волосята — пушились.
— Давайте-ка я вам жилет подошью!
И мордашкой, раскругленькой, беленькой, заулыбалась ему; платье щупала:
— Нет, позабыла игру.
Грохотнула передняя: шамк угрожающий:
— Ах, ты, топтыжник: грязищи принес со двора; половик-то он — вот!
И — ковровый платок бабы-Агнии выставился:
— А вас Ливанора Ливоновна просит: она из окошка увидела вас, — к Серафиме.
А — где Серафима?
Зажмурилась: рот — рот суров: «Что-то непереносное!» Снова представилось, как Леонора Леоновна, встретив ее, залицуется классом рабочим, которого вовсе не знает она.
— Право, — я уж не знаю…
— А что?
— Мне пора.
За окошком, под месяцем, из зажужукавших там веретен, пролетали воздушные; прытко белье перемерзлое, с мерзлой веревки срываяся, прыгало: на снеговом помеле снеговая какая-то перетрепалась под месяцем.