— А что же чай и комната? — спросил я, закрывая книгу.
— Зараз,— сказал торчащий в углу рыжебородый еврейчик. И он вышел в другую комнату.
— Ах вы, проклятые евреи! Я уже целую книгу прочитал, а они и не думали приготовлять чаю!
Через минуту еврейчик возвратился и снова притаился в углу.
— Что же чай? — спросил я.
— Зàраз закипит,— отвечал еврейчик.
— Чего же ты тут переминаешься с ноги на ногу? — спросил я у услужливого еврейчика.
— Я фактор. Может быть, пан чего потребует, то я все зáраз для пана доставить могу,— прибавил он, лукаво улыбаясь.
— Хорошо,— сказал я.— Так ты говоришь, что всё, чего я пожелаю?
— Достану все,— отвечал он, не запинаясь.
«Какую же мне задать ему задачу, так что-нибудь, вроде пана Твардовского?» — спросил я сам себя и, подумавши, сказал ему:
— Ты знаешь английский портер под названием «Браунстут Берклей Перкенс и компания»?
— Знаю,— отвечал еврейчик.
— Достань мне одну бутылку,— сказал я самодовольно.
— Зàраз, пан,— сказал еврейчик и исчез за дверью.
«Ну,— подумал я,— пускай поищет. Теперь этого вражеского продукта и в самой столице не достанешь, не только в Белой Церкви».
Не успел я так подумать, как является мой еврейчик с бутылкой настоящего «Браунстута». Я посмотрел ярлык на бутылке и только плечами двинул, но виду не показал, что это меня чрезвычайно удивило. Еврейчик поставил бутылку на стол и как ни в чем не бывало стал себе попрежнему в углу и только пот с лица утирает полою своего засаленного пальто. Чудотворцы же эти проклятые факторы!
— Скажи ты мне истину,— сказал я, обращаясь к фактору,— каким родом очутился английский портер в вашей Белой Церкви?
— Через наш город,— отвечал еврейчик,— возят из Севастополя пленных аглицких лордов,— так мы и держим для них портер.
— Дело,— сказал я,— значит, ящик просто отпирался.
— Не прикажете ли еще чего-нибудь достать вам на ночь? — спросил фактор.
— Подожди, братец, подумаю,— сказал я. «Какой бы ему еще крючок загнуть, да такой, чтобы проклятый еврей зубами не разогнул?» — подумал я и, подумавши хорошенько, вот какой загнул я ему крючок, истинно во вкусе Твардовского.
— Вот что, любезный чудотворец,— сказал я, обращаясь к мизерному Меркурию,— если уж ты достал мне портеру... Постой, у вас есть в городе книжная лавка?
— Книжной лавки нет в городе,— отвечал он.
— Хорошо,— так достань же мне новую неразрезанную книгу, и тогда я поверю, что ты все можешь достать.
— Зàраз,— сказал невозмутимо рыжий Меркурий, поворотился и вышел.
II
— Эй, хозяин! Что же чаю? — сказал я громче обыкновенного, обращаясь к растворенной двери.
— 3àpaз,— откликнулся из третьей комнаты еврейский женский голос.
— А чтобы вам своего мессии ждать и не дождать так, как я не дождусь вашего чаю!
Не успел я проговорить эту гневную фразу, как в дверях показалась кудрявая черноволосая прехорошенькая евреечка, но такая грязная, что смотреть было невозможно.
— Где же чай? — спросил я у запачканной Гебы.
— У нас чаю нет,— а не угодно ли...
— Как нет, где хозяин? — прервал я запачканную Гебу.
— Хозяин пошли спать,— отвечала она робко.
— Если чаю нет, так что же у вас есть? — спросил я ее с досадой.
— Фаршированная щука и...
— И больше ничего,— прервал я ее.
А меня прервал вошедший в комнату фактор с двумя новенькими книгами в руках. Я изумился, но сейчас же пришел в себя и велел подать щуку и потом уже обратился к фактору, равнодушно взял у него книги. Смотрю,— книги действительно новые, не разрезанные.
Я хотя и привык, как человек благовоспитанный, скрывать внутренние движения, но тут не утерпел, ахнул и назвал еврейчика настоящим слугою пана Твардовского. Еврейчик улыбнулся, а я на обертке прочитал: «Морской Сборник» 1855 года, № 1. Я еще раз удивился и, обратясь к фактору, сказал:
— Скажи же ты мне, ради самого Моисея, какою ты силою творишь подобные чудеса, и расскажи, как и от кого достал ты эти книги?
— О!.. Эти книги дорого стоят, если рассказывать вам их историю,— сказал еврейчик и провел по голове пальцами, как бы поправляя ермолку.
— Сослужи же мне последнюю службу,— сказал я ласково своему рыжему Меркурию,— расскажи ты мне историю этих дорогих книг.
Еврейчик замялся и почесал за ухом. Я посулил ему злотый на пиво, это его ободрило, он вежливо попросил позволения сесть и, почесавши еще раз за ухом, рассказал мне такую драму, что если бы не его еврейская декламация, то я непременно бы расплакался. Содержание драмы очень просто и так обыкновенно, что поневоле делается грустно. Происшествие такого рода.