«Так это твоя мать, наставница и гувернантка? Хороша, нечего сказать! От кого же ты, моя милая героиня, выучилась русскому и польскому языку? А главное, от кого ты приняла и так глубоко усвоила этот нежный такт и эти милые сердечные манеры? От бога! от природы! Так, но и помощь людская тут необходима».
Такие и подобные вопросы и задачи вертелись в голове моей до тех пор, пока тихо, как ласковая кошечка, вошла в комнату моя прекрасная спутница, одетая изящно и просто. Пока я удивлялся ее превращению, она, приложив пальчик к губам, на цыпочках зашла в тыл панне Дороте и быстро закрыла ее опущенные глаза своими детски маленькими ручками. Пока панна Дорота вытирала салфеткой свои мокрые руки, шалунья отняла свои руки и быстро, как кошечка же, отпрыгнула ко мне и, падая на диван, звонко засмеялась.
— Сваволишь, Гелено! — ворчала недовольная панна Дорота, поправляя свой измятый чепец.
— Не буду, не буду, моя добрая, моя любимая мамочко! — говорила Гелена и, подойдя к старой ворчунье, нежно поцеловала ее в лоб. Старуха улыбнулась и, возвратив шалунье поцелуй, спросила ее о чем-то шепотом. Та отвечала ей тем же тоном. Вероятно, речь шла обо мне. Пока все это происходило, я продолжал удивляться превращению резвушки: ни тени бывшей крестьянки; от волоска до ноготка барышня, да еще и барышня какая! Самая элегантная. В какой школе, в каком институте она выучилась так к лицу, так изящно-просто одеваться? Удивительная вещь чувство изящного! На ней было темносерое шелковое платье с такими широкими прекрасными складками, какими щеголяют только одни рафаэлевы музы. В темной роскошной косе с несколькими листочками зелени, как яхонт, блестел яркий синий барвинковый цветок. Узенький воротничок и такие же рукавчики довершали ее изящный наряд. Кому бы в голову пришло, глядя на эту четвертую грацию, спросить у нее, читает ли она русскую грамоту? Вот же мне пришел в голову такой, и скажу — основательный, вопрос.
— О чем это вы так тяжко задумалися, мой драгоценный гость? — проговорила она, подходя ко мне.
— О том, о том,— говорил я, глядя в ее прекрасные умные глаза, и чуть-чуть не проговорился.
— О чем же, скажите? — спросила она вкрадчиво.
— Завтра скажу, а сегодня не могу. Или вот что,— прибавил я нерешительно,— наденьте опять барвинковый венок, тогда скажу.
— Скажете?
Не успел я произнести «да», как она выпорхнула в галерею с отвратительными чуланами, и пока я поднимался с мягкого оттомана, как впорхнула она опять в круглую комнату с барвинковым венком на голове.
— Муза Терпсихора! — воскликнул я от изумления.
— Где музыка? — спросила она наивно.
— Вы муза гармонии! — Вы самая вдохновенная, самая возвышенная музыка! — отвечал я восторженно.
Я восхищался ее замешательством, ее восхитительно живописной юной головкой в барвинковом венке с яркими синими цветами. Иной хват тут же бы упал на колени, как перед богиней, и в любви объяснился. Я сделал иначе. Налюбовавшись досыта моей музою, я усадил ее на оттомане и, полюбовавшись еще немножко, сказал:
— Вы прекрасно объясняетесь по-русски и по-польски; читаете ли вы хоть на одном каком языке?
— Читаю,— отвечала она без малейшего смущения,— и даже писать начинаю. По-польски меня учит панна Дорота, а по-русски старый Прохор, тот самый, что будет вам прислуживать.
— Простите же мне мой грубый, но дружеский вопрос, мадам Гелена,— прибавил я почтительно.
— Как хотите, так и называйте, только полюбите меня и моего единственного брата,— прибавила она, сквозь слезы улыбаясь.— А за вопрос ваш я вам сердечно благодарна. Вы мне желаете добра...
Она хотела еще что-то сказать, как вошел в комнату длинный лакей и, подойдя к безмолвной слушательнице нашего разговора, спросил:
— Не пора ли на стол накрывать?
Панна Дорота отвечала тихим наклонением головы и, обращаясь к нам, проговорила по-русски:
— Не угодно ли будет пожаловать в кабинет?
— Не угодно ли вам самим пожаловать в кабинет? Я буду за порядком смотреть. Я теперь хозяйка.
— И прекрасно,— сказал я дружески и последовал за непрекословною панною Доротою в кабинет.
Молча, как безобразные привидения, в облаках табачного дыма сидели приятели и резалися в штос или, как выражается мой немногоглаголивый родич, недоимку собирали.