Это признак бесспорной инфантильности, когда трудности достижения красивой цели рождают обиду, слезы, разочарование, наконец, равнодушие.
Казалось бы, пустяковая педагогическая клепка между желаемым и путем достижения желания — а как тяжко оборачивается ее отсутствие, ее пропуск.
За забором семейной заботы, чаще всего бездумно услужливой, идущей от лжедобра мысли, что главная задача взрослых быть поводырями зрячего инфанта, может возникнуть — и возникает — немало злых идей.
Первая среди первых — эгоизм, себялюбие, которое в конце концов и поводырей поставит, коли надо, на колени. Эгоизм же рождает жестокость, рождает индивидуализм. Неумение в сфере самостоятельных поступков приводит постепенно к их нежеланию, равнодушию, а потом и неспособности их совершать. А что лучшего может желать зло?
Ведь еще Эберхардт — вспомним эпиграф Ясенского — означал:
«Не бойся врагов — в худшем случае они могут тебя убить.
Не бойся друзей — в худшем случае они могут тебя предать.
Бойся равнодушных — они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство».
Бойся равнодушных. А только равнодушных воспитует зашоривание глаз и бездумность.
Инфантилизм я бы сравнил со сном, но сном — необычным. Человек спит с открытыми глазами. Он видит добро и зло, но вяло реагирует на них. Он чего-то хочет — самостоятельности, поступков, но охотно от них отказывается: ведь плыть по течению куда проще, чем против течения.
Чтобы стать гражданином, инфант должен проснуться. Мозг должен среагировать на увиденное и выдать соответственную справедливости реакцию.
Проснувшись, инфант становится человеком. И все дело в том, когда он просыпается: будучи еще ребенком или став тридцатилетним мужчиной.
Бывает и так, и этак.
В жизни нет поступков больших и малых. Собственно, солгав или просто умолчав в микроскопическом проступке ранней поры своей жизни, человек уже совершает акт, формирующий его как личность. Система правдивых поступков делает его личностью. Повторяю: нет поступков больших и малых. «Комсомольская правда» писала несколько лет назад о семье детишек из вологодской деревни. У них умерли мать и отец, ребят хотели устроить в детский дом, но они воспротивились, сохранили семью, помогая друг другу. Старшему, кажется, было лет восемнадцать. Для детей в обстоятельствах, предложенных судьбой, поступок этот был естественной и единственной истиной. Окружающих он поражает мудрой зрелостью.
Грех в наши дни призывать испытание во излечение болезни. Нет уж, пусть минует детей наших горькая чаша, пусть растут они в благополучии, пусть ходят они в джинсах, коли так нравится это, и пусть, заработав, садятся за руль собственного «Жигуленка». Но пусть твердо знают цену и штанам, и машине, пусть веруют не в лживую, а в подлинную ценность человеческих созидающих рук, пусть решают сами, непременно сами, свою жизнь, исходя из вечного благого посыла, что нет ценности дороже человеческой дружбы, нет богатств дороже богатств искусства и нет дел более важных, чем собственный самостоятельный поступок.
Ведь мы — и они тоже, наши дети, — живы будущим, нашим наследием, передаваемым в наследство далее, другим.
Пробудить сознание в своем наследнике, подвигнуть его к поступку — непременно доброму — значит помочь ему стать гражданином.
Быстрее или дольше, в этом, собственно, и есть главный признак болезни инфантилизма.
Пробудить быстрее означает не только помочь.
Это означает еще — доверить.
Но все-таки, есть он, рецепт, — как поскорей миновать детскость? Дело-то ведь серьезное!
Куда как серьезное. Уже энциклопедический словарь поместил точную научную формулировку этого явления. Звучит значительно: «Инфантилизм — особенность психического склада личности, обнаруживающей черты, свойственные более раннему возрасту: эмоциональную неустойчивость, незрелость суждений, капризность и подчиняемость».
Так. А выход?
Человек устроен таким образом, что всегда-то он ищет один-единственный выход. А если их много, как в муравейнике, если их тысячи и ни один неповторим, тогда как?