М а н е ч к а. Укачала. Ольга Ивановна, я его вам дарю, берите. У вас он попищит с минутку, заведет глаза - и готов. А надо мной целый час издевался.
О л ь г а И в а н о в н а. Мамашино нервное состояние ему передается, вот и все, и ничего нет удивительного... (Манечка плачет.) Ах, господи... Нельзя так, вы ребенка кормите!..
М а н е ч к а (плачет). Я больше не могу ничего не знать, не могу, не могу. Его немцы замучили, он в плен попал, они его замучили...
О л ь г а И в а н о в н а. Манечка... Детка хорошая, ну перестань! Такой молодец, и такие глупости... Почему обязательно в плен? Какой сейчас может быть плен?
М а н е ч к а. Пускай похоронная, только узнать, что с ним...
О л ь г а И в а н о в н а. А вот я не желаю похоронную! Я тебе нагадала исполнение желаний, какая может быть похоронная!
Звонок. Зина отворяет. Входит В а л ь к а.
В а л ь к а. Здравствуйте! Мама велела вам сказать...
З и н а. Тише!.. Ну, что мама велела?
В а л ь к а. Что она взяла чересчур много, и вот она вам посылает вымя.
З и н а. Это - вымя?
В а л ь к а. Вымя.
З и н а. Почему оно какое-то серое?
В а л ь к а. Ну, уж это не по моей части. Зина! Вы получили мое письмо?
З и н а. Я никогда не видала, чтобы оно было такое серое... Я получила письмо и сожгла его в печке, к твоему сведению.
В а л ь к а. Положим, это неправда.
З и н а. Положим, правда.
В а л ь к а. Странно. Я только задавал вам вопрос, пойдете вы со мной в кино или нет.
З и н а. Чего ради я пойду с тобой?
В а л ь к а (холодно). Мама сказала, с вас за вымя семь рублей шестьдесят копеек.
З и н а (еще холоднее). Пожалуйста...
Входит п о с ы л ь н а я. Валька уходит.
П о с ы л ь н а я. Марья Ивановна Седова здесь?
З и н а. Здесь...
П о с ы л ь н а я. Телеграмма.
М а н е ч к а (идет в переднюю). От кого?..
П о с ы л ь н а я. А не знаю. Распишитесь.
Манечка расписывается, посыльная вручает телеграмму и уходит.
М а н е ч к а (тихо). Догони ее, Зина.
З и н а. Зачем?
М а н е ч к а. Дай ей... денег дай. Я всегда давала.
З и н а. С ума сошла! Читай телеграмму!
М а н е ч к а (вскрывает телеграмму; так же тихо). От Николая. (Садится на стул.)
З и н а (вырывает у нее телеграмму, читает вслух). Сообщаю адрес... Полевая почта... Телеграфируй здоровье... Подробности письмом... Манечка!
М а н е ч к а. Ну что, Зина? Ну, жив, и слава богу! А почему не писал девять месяцев? Свинство!
З и н а. Знаешь, Манька? Лучше молчи. Я тебя могу ударить! (Со смехом и слезами.) Ольга Ивановна, вы когда-нибудь видели такую сумасшедшую?
О л ь г а И в а н о в н а. Манечка? Что я говорила? Поздравляю, голубчик! (Целует.)
М а н е ч к а. Ольга Ивановна! Разве не свинство?
О л ь г а И в а н о в н а. Слушать не хочу!
М а н е ч к а. Свинство, свинство!
З и н а. Ударю!
М а н е ч к а. Знал, что я буду рожать, знал, знал! И молчал! (Другим тоном.) Колька пищит! (Уходит к себе, Зина - за нею.)
О л ь г а И в а н о в н а. Слава богу! Слышал, Саша? Радость-то у нашей солдатки.
Е л ь н и к о в. Слышал...
О л ь г а И в а н о в н а. И за нее, и за мальчика - слава богу!
Уходит в кухню. Ельников один. В дверь, которая осталась незапертой, входит Н е д е л ь с к и й. Это грузный старик в дорогой шубе.
Н е д е л ь с к и й. Александр Андреевич Ельников? Моя фамилия Недельский.
Е л ь н и к о в (не сразу). Сюда, пожалуйста. (Подает стул. Недельский садится.)
Н е д е л ь с к и й. Вам знакомо мое имя?
Е л ь н и к о в. Да. (Молчание.)
Н е д е л ь с к и й. Вы - мужчина. Вы хорошо вели себя на войне.
Е л ь н и к о в. Вы можете просто сказать: давайте ее сюда! - и я дам.
Н е д е л ь с к и й. Хорошо, давайте ее сюда!
Е л ь н и к о в (отпирает сундук, достает футляр со скрипкой, подает Недельскому).
Н е д е л ь с к и й (встает; он словно помолодел, стал быстр и ловок; он осторожно трогает струны, обдувает деку и, вскинув скрипку к подбородку, с силой опускает смычок; долгий чистый звук). Инструмент немного залежался.
Е л ь н и к о в. Немного...
Н е д е л ь с к и й. Я слышал ее. В тысяча девятьсот тридцать восьмом. Чистота тона, единственная, а? (Укладывает скрипку в футляр, достает трубку.) Вы позволите?
Е л ь н и к о в. Пожалуйста. (Подает огня.)
Н е д е л ь с к и й (курит с закрытыми глазами). Верная подруга, а?
Е л ь н и к о в. Я получил ее от государства, и государство имеет право...
Н е д е л ь с к и й. Нет, нет. Слишком грубо. Вы не так чувствуете. Хороших скрипок на свете меньше, чем хороших скрипачей. Вы отдадите ее потому, что вы мужчина.
Входит О л ь г а И в а н о в н а, останавливается в дверях.
Е л ь н и к о в. Я уже отдал.
Н е д е л ь с к и й. Она пережила с вами все. Успех, счастье. В ней жила ваша душа. Нехорошо, когда душа бездомна. Найдите ей новый дом. Тогда сами принесете инструмент.
Е л ь н и к о в. Не подойдет.
Н е д е л ь с к и й. Почему?
Е л ь н и к о в. Вам придется, возможно, долго ждать. Новые дома строятся не скоро.
Н е д е л ь с к и й. Но ведь музыка-то осталась, а?
Е л ь н и к о в. Я был творцом музыки, а не слушателем.
Н е д е л ь с к и й. Простите великодушно: мы, музыкальные крысы, называли вас исполнителем. Превосходный исполнитель чужих творений. Не обижайтесь: творец - это другое. Ваша душа обитала в этой коробке, так сказать, на чужих харчах. Обиделись?
Е л ь н и к о в. Нет.
Н е д е л ь с к и й. А вы обидьтесь. Спустите меня с лестницы. Ведь врет музыкальная крыса, а?
Е л ь н и к о в. Нет, не врет.
Н е д е л ь с к и й. Врет, врет. Все крысы врут. Один музыкант всегда прав. Он творец: создает бессмертное. Сколько ваших выступлений записано на пластинки?
Е л ь н и к о в. Не считал.
Н е д е л ь с к и й. Долго еще вас будут слушать. По радио, в граммофонах... Великая, оказывается, вещь - граммофон.
Е л ь н и к о в. Да, великая вещь... Как мы оформим передачу?
Н е д е л ь с к и й. Да что ж. Мы актик еще в Москве составили. Благоволите подписать. (Подписывают акт.)
Е л ь н и к о в. Все?
Н е д е л ь с к и й. Александр Андреевич. Желаете - пусть она пока у вас. Я приеду месяца через два.
Е л ь н и к о в. Подписано...
Н е д е л ь с к и й. Бумажка! Полежит в портфеле.
О л ь г а И в а н о в н а. Саша, ну зачем - простите, не знаю по имени-отчеству - зачем им другой раз утруждать себя? Сразу сделать, что должно быть сделано, - по крайней мере, с плеч долой, думки не будет. Позвольте, я ее, может, заверну в простынку?
Н е д е л ь с к и й. Не беспокойтесь; футляра достаточно. (Надевает шубу.)
О л ь г а И в а н о в н а. Позвольте, помогу вам... Вы же остерегайтесь в вагоне, не украли бы.
Н е д е л ь с к и й. Что вы. Мы с нею в отдельном купе. (Молча жмет руку Ельникову. Выходит в переднюю, Ольга Ивановна за ним.) Сын?
О л ь г а И в а н о в н а. Сын... (Недельский кланяется, уходит. Ольга Ивановна возвращается в комнату.) Саша! (Подбирает клубки шерсти, выпавшие из сундука.) Саша! Так нельзя. Я так не согласна. Можно подумать - покойника из дома вынесли...
Е л ь н и к о в. Постой.
О л ь г а И в а н о в н а. Не это главное, ты сам прекрасно знаешь, что не это... Сашенька! Живем, друг, и надо жить, и хотим жить...
Е л ь н и к о в. Постой. Минутку.
О л ь г а И в а н о в н а. Что ты слушаешь?
Е л ь н и к о в. Какая у нас акустика на лестнице; я не замечал... Слышишь, как он шаркает по ступенькам? Надо было проводить. Не догадались... Ему дай бог, чтоб семьдесят пять, а то все восемьдесят... (Засмеялся.) Музыкальная крыса... На втором этаже глуше. Сейчас дверь хлопнет... (Внизу хлопает дверь.) Как она хлопает, обратила внимание? Как лопнувшая струна.