Президент замолчал. Хармон никогда еще не видел его таким измученным и безнадежно уставшим.
Йеллин по-стариковски часто и хрипло задышал. Конец его трости скрипнул на паркете. На несколько секунд всех присутствующих словно бы разбил легкий паралич. Но через мгновение они уже говорили, все разом.
— Том, мне нужно переговорить с тобой и Джоном наедине, — громко заявил президент Вайерман и закашлялся в кулак.
Хеймс нагнулся и помог президенту выбраться из кресла. Обернувшись, Хармон увидел, что растерянный Генович уже поднялся на ноги.
— Боюсь, что нам придется пройти на кухню, — с достоинством и одновременно смущенно добавил Вайерман. — Миссис Вайерман отдыхает в спальне.
Кухня подавляла их своим бетонным полом, заржавленной раковиной и облезлыми дверцами двух посудных шкафчиков. Вайерман устало присел боком на расстеленную на пыльном мраморном подоконнике газету, повернулся к Геновичу и взглянул на него со смешанным выражением боли и обиженного удивления.
— Теперь ты вполне можешь сказать мне, Джон, что я сошел с ума. Здесь это возможно.
Генович неловко прислонился бедром к раковине и закусил нижнюю губу. Потом покачал головой.
— Ничего не получится, господин президент. У нас нет ни единого шанса на миллион. С автоматами против целой империи — смешно! Пусть даже в результате неожиданности нападения возможен начальный успех, пусть даже наша атака будет приурочена к переводу пришельцами своих сил в другой, отдаленный регион — но когда эти силы вернутся обратно, от нас мокрого места не останется. Нет, даже думать нечего.
Вайерман повернулся к Хармону.
— Ты тоже так считаешь, Том?
Хармон кивнул, чувствуя, что от невыносимой тесноты крохотной кухоньки с ее старой, почти антикварной плитой, на которой худенькая и болезненная тонкоголосая госпожа Вайерман вынуждена была готовить, у него вот-вот случится обморок.
Каким-то образом президент сумел вызвать на свое измученное лицо улыбку. Улыбающийся на дыбе мученик.
— Ты прав, Том, прав. Через месяц или два на Землю прибудет их карательный флот, и восстание, возможно, будет подавлено. Но скажи мне — неужели ты поверил этой сказке об аннулированном военном контракте? Лишнее оружие, которое некуда девать, — вы только представьте себе это. Слабоумные директора компании решили выбросить целое состояние на ветер, так получается?
Хармон нахмурился. Его плечи неожиданно остро вздернулись вверх, он резко поднял руку и сильно ударил костяшками пальцев о дверь кухонного шкафчика.
— Господи, нет, конечно, нет! Извини, Ральф, я слишком отошел от дел, теряю былую хватку. Правительство Центавра наконец решилось сделать первый шаг!
Углы губ Вайермана растянулись в слабой согласной улыбке.
— То же самое подумал и я. Официально они ни при чем. Но в то же время в наши руки дается средство сдвинуть дело с мертвой точки, положить начало, и, как я думаю, если все пойдет более-менее удачно, если у нас что-то получится, мы увидим вскоре и более тяжелое вооружение, моторизованную технику, словно кто-то вдруг приведет в действие тщательно разработанный план широкого перевооружения всего военного флота ОЦС. Это будет выглядеть так.
Генович неожиданно издал громкий и отрывистый смешок — напряжение двух десятков лет ожидания наконец нашло себе выход, решил Хармон. Вайерман уже не улыбался. Он снова погрузился в глубины усталого, безнадежного отчаяния, в котором один только несгибаемый стержень природного упрямства не давал ему сломиться и пасть на дно полной безжизненности.
Хармон не понимал этого. Не в силах отвлечься мыслями от нищеты кухни, он машинально представлял себе остальную обстановку квартиры, существование Вайермана, каким оно было здесь, — прозябание президента в изгнании, двадцать лет ждущего дня своего воскрешения, — жизнь в таких вот условиях, в постоянной нужде, в жалких попытках содержать себя и семью на те крохи, которые он мог позволить себе из скудных фондов, — при этом наблюдая за тем, как члены его собственного кабинета, мужчины одних с ним лет, добиваются положения и живут с удобствами, в то время как сам он вынужден ютиться почти в трущобах, поддерживая жизнь общего символа, загнанный в ловушку необходимости оставаться президентом объединенного правительства Земли и Солнечной системы, закрывая глаза на дешевую еду и заплатанную одежду своей семьи во имя Цели, зная, что даже премьер-министр сумел найти себе обычную работу, не запятнав при этом светлую память свободной Земли, чего он, президент, сделать не смог. Остальные из их числа на людях с готовностью признавали, что Земли больше нет, ни здесь, ни где-то еще, но кто-то должен был оставаться хранителем красивой фикции — кто-то, кто вдыхал жизнь в официальную сказку о том, что Правительство в Изгнании все еще представляет свой народ, — этим человеком и был Вайерман. Но если он сознательно шел на эту жертву, тогда почему ему так тяжело сейчас?