Но он все равно пойдет с ними — он обещал это Вайерману только что и связал себя давней клятвой. Любая логика, к которой он прибегал, требовала от него бросить эту безнадежную затею, а он привык прислушиваться к своей логике. Но он переступит через себя, останется с президентом и сделает все, что в его силах, а там будь что будет.
— Спасибо, Том, — отозвался Вайерман. — Я попрошу тебя сформировать из членов группы господина Йеллина новый кабинет. От всех остальных, господа, проголосовавших против, я жду отставки. У меня нет другого выхода.
Лицо Вайермана посерело. Хармон внезапно понял, что взвалил на свои плечи непосильную ношу.
В собрании наступила глубокая тишина. В этой тишине удивленный голос Хармона прозвучал очень громко:
— Ральф! Ты не можешь поступить так!
— Я вынужден, Том. Мне нужны люди, на которых я могу положиться.
— Но ты не можешь формировать кабинет всего с шестью членами. И ты не можешь увеличить число членов засчет кого-то другого со стороны — практически все, из кого ты можешь выбирать, сейчас находятся здесь, остальных беженцев с Землей вообще ничто не связывает, никаких клятв правительству они не давали. Мы должны работать над этим все вместе, просто нужно найти какой-то компромисс. Вшестером нам не справиться ни за что, ты только посмотри на нас, мы так устали. Нет, это невозможно. Это… да это настоящее самоубийство! По крайней мере, определенно провал, это точно.
— Мы обязаны сделать это, — ответил ему президент. — Это дело гораздо важнее собственного здоровья и благополучия. Мы должны попытаться ради Земли, ради свободы нашего народа. Но с нами должны быть только те, кто думает так же, как я, кто решился идти до конца. Мы должны победить!
Не в силах поверить происходящему, Хармон потряс головой.
— Двадцать лет у нас не было надежды, но мы были вместе, — пробормотал он. — И нужно было появиться шансу на победу, чтобы разбить наш круг.
— Том, ты не хочешь остаться со мной? Ты передумал? Я требую ответа!
— Ральф… я просто взываю к твоему разуму!
— Ничем иным я не руководствуюсь. Все мои решения приняты на основе разума и чистой логики.
Шея Вайермана уже не могла держать его голову ровно, он поднял руку и прижал к затылку ладонь.
— Видимо, твои рассуждения и логика отличаются от моих, Том, вот и все. Ну что ж, хорошо — господин Йеллин, я попрошу вас начать формирование кабинета.
Они тихо встали и гуськом потянулись по узкому коридору к выходу — Гартманн, Стэнли, Генович и остальные; Хармон шел последним. Переставляя одеревеневшие ноги, он старался не слушать, о чем говорит президент оставшимся в гостиной. Неожиданно все это перестало его касаться. Он двигался, замкнувшись в собственной скорлупе, смутно сознавая, что фигуры впереди него молчат, не разговаривают друг с другом, а просто торопятся поскорее и как можно тише покинуть эту квартиру. Когда Хармон оказался у двери кухни, его тронул за рукав Хеймс — он не сразу отреагировал в ответ. Потом повернулся и проговорил:
— Да?
Он не расслышал, что ему сказал Хеймс. Секретарь президентской канцелярии повторил:
— Прошу прощения, сэр. Ваш последний чек — вы позволите мне передать его в Фонд, как обычно?
Хармон поспешно кивнул.
— Да, да. И вот еще, возьмите…
Он вытащил из внутреннего кармана бумажник, достал из него почти все свои наличные деньги и протянул купюры Хеймсу, добавляя их к ежемесячному взносу.
— Прошу вас, возьмите это.
— Благодарю вас, сэр. Сэр, вы знаете, он должен был поступить так, хотел он того или нет.
— Я знаю. До свидания, Хеймс.
— До свидания, сэр.
— Заходите как-нибудь пообедать. Заведение угощает.
— Спасибо, сэр. Боюсь, что теперь я не смогу этого сделать.
— Да, конечно, я понимаю.
Он повернулся и вышел на площадку этажа, где перед лифтом собралась небольшая толпа. Хеймс закрыл за ним выкрашенную тусклой коричневой краской дверь.
Оказалось, что в лифте не хватает для него места.
— Спускайтесь, я подожду, — пробормотал Хармон. — Я поеду потом, один.
Он принялся ждать лифта, размышляя о том, выйдет ли у Вайермана хоть что-нибудь. О том, увидится ли он когда-нибудь с Гартманном или Геновичем снова, он даже не думал. Возможно, они встретятся как-нибудь и где-нибудь. Но, скорее всего, они просто растворятся в центаврианском обществе и исчезнут из вида, чтобы никогда уже не объявляться иначе, кроме как истинными гражданами Центавра, ничем не отличающимися от других центавриан.