— Они говорили с тобой?
Мальчик неловко покачал головой.
— Нет, не говорили.
Скорее всего, они сделали вид, что не заметили его. Это было проще всего. Разговор мог смутить и ту, и другую сторону. Да он и сам чуть было не сделал то же самое, чуть было не проскользнул мимо бочком с виноватым видом. Возможно, сегодняшний их разговор — последний, неожиданно сообразил Хармон.
— Да, Майкл, все кончилось. Но господин Йеллин и другие еще наверху.
— Правда? Тогда я лучше еще немного подожду.
Из тактических соображений во время собраний кабинета Майкла всегда удаляли из дома. Никто никогда не думал об этом, так привычно это стало, выходило как-то само собой с самого начала и неизменно продолжалось в течение всех этих лет. В конце концов, какая польза от крутящегося под ногами мальчишки на заседании правительства? С годами мальчик повзрослел, но привычка уходить из дома перед каждым собранием кабинета осталась.
Хармон, который лишь считанные разы навещал Вайермана неофициально, особенно после того, как их положение в обычной жизни начало разниться так значительно, не имел возможности познакомиться с Майклом поближе. В первые годы деятельности Правительства в Изгнании у президента и кабинета работы было столько, что маленькая фигурка мальчика замечалась лишь случайно и мимоходом, как неясная точка где-то далеко на заднем плане. Какими были отношения Майкла с родителями сейчас, Хармон не знал. Но можно было догадаться, что президент смотрел на сына как на одно из разочарований в жизни; стоило лишь слегка вдуматься в это, и подозрение переходило в разряд уверенности — наверняка детство мальчика прошло в основном в обществе матери. Было ли первое результатом второго или наоборот, Хармон мог только гадать. Он смутно помнил происходившее на борту корабля, где Майкл, тогда очень смышленый и живой ребенок, постепенно превращался из младенца в маленького мальчика, своим шумом и играми постоянно мешающего важным занятиям отца. Со временем живость из Майкла ушла, и он изменился. Очень сильно изменился.
Сейчас он разговаривал с четким центаврианским акцентом, и догадаться о том, в каком мире он появился на свет, было невозможно. Одежда Майкла, само собой, более чем недорогая, хоть и не являлась отражением последнего писка местной моды, тем не менее носилась им в манере, принятой среди центавриан и совершенно отличающейся от земной.
— Есть какие-нибудь новости? — спросил Хармона Майкл.
Новости? Даже этот юнец, подумал Хармон, и тот понимает, что шестеренки их ходиков давно заржавели. В одном слове он ухитрился выразить кризис политики правительства, которому вот уже двадцать лет было некем править.
Хармон помолчал, раздумывая над ответом.
— Что сказать, может статься, что очень скоро ты вернешься на Землю, сынок.
— Вы имеете в виду, что центавриане наконец решили что-то сделать для нас?
— Скорее они решили помочь вам разобраться в своих делах самим.
Майкл удивленно вскинул на Хармона глаза.
— Вам? Разве вы больше не с нами?
— Я… боюсь, что нет, Майкл.
— Неужели вы не хотите вернуться, господин Хармон?
— Я… — Хармон покачал головой.
— Неужели вы не тоскуете по родине? Разве вы не хотите снова увидеть Землю?
Нотки недоумения и удивления в голосе Майкла превратились в откровенное неверие.
— По правде говоря, Майкл…
— Неужели вам нравится жить здесь? Вам что, нравятся эти люди и то, как они живут?
Внезапно разволновавшись, молодой человек больше не слушал его. Впервые Хармон видел его таким — подлинным энтузиастом, с жаром отстаивающим свои идеи. Невероятно, почти с первой же фразы он, Хармон, затронул область высшего интереса сына Вайермана.
— То, как они живут?
— Вы понимаете, что я имею в виду. Они грубы, они неотесаны, они не умеют себя вести… земляне совсем другие.
Хармон глубоко вздохнул.
— Ты так хорошо знаешь землян, Майкл?
Парень покраснел.
— Ну… конечно, я почти не помню Землю…
В течение нескольких секунд Майкл, чуть успокоившись, искал возможные контрдоводы. Потом снова бросился в атаку с удвоенной силой.
— Моя мать много рассказывала мне о людях Земли и о том, какой там была жизнь. Она показывала мне фотографии самых Известных мест на Земле — большие красивые здания, музеи и библиотеки. Она рассказывала мне о Пятой авеню, о Триумфальной арке… — Выговаривая последнее название, сын Вайермана запнулся. — О Женеве и Риме… о всех знаменитых городах.