Удар сбил его с ног, а рюкзак придавил сверху. Ударившись о камни и исцарапавшись о сучья, он несколько секунд лежал на груди, не в силах продохнуть. Рядом с ним что-то тяжелое с хрустом продралось сквозь ветки и шлепнулось на землю. Поттер. Теперь, где бы они ни оказались, вблизи места встречи или нет, он и центаврианин, перегруженные оружием сверх всякой меры, все-таки были живы, были вместе.
Он с трудом встал на ноги, поднимая на себе рюкзак, про который никто не говорил, что его придется нести хотя бы милю, содрал с лица маску и глубоко вздохнул. Наполнивший его легкие воздух был прекрасен — густой, влажный, напоенный сосновым ароматом. Легкий ветерок ласкал лицо. Он опустился на колени, взял пригоршню лесного мха и сосновых игл и крепко сжал в кулаке.
Я дома, подумал он. Вот моя родина.
Однажды на борту мчащегося к Центавру корабля, когда он был еще совсем маленьким мальчиком, Майкл проснулся среди ночи и услышал, как отец и мать на своей половине кричат друг на друга громкими и напряженными голосами. Еще не проснувшись как следует, но уже понимая, что необходимо что-то делать, он поднялся и, усевшись в своей койке прямо и вытаращив в темноту глаза, начал прислушиваться к словам, доносящимся сквозь тонкую алюминиевую перегородку, отделяющую его закуток от основной каюты. Впервые в жизни он слышал, как родители ругаются друг с другом; воспоминание об этом сейчас пришло к нему так четко и ясно, со всеми ощущениями, словно он, двадцатипятилетний мужчина, снова вдруг превратился в четырехлетнего мальчика с припухшим со сна и дрожащим ртом, испуганно прислушивающегося к темноте вокруг.
— Но, Ральф, что они подумают? Что они скажут?
— Люди всегда что-то говорят, Маргарет, они так устроены. Невозможно удовлетворить всех разом, пытаться добиться этого — ошибка. Правильным будет сделать то, что полагаешь лучшим для них, не считаясь с тем, что они при этом говорят.
— И сейчас самым лучшим было бегство? Бежать и оставить свой народ без правительства?
— У них есть правительство, Маргарет! Правительство пришельцев. Если это правительство им не понравится, они вправе попытаться поменять его. Сделать то, что сделал бы я. Они находятся на Земле, а я нет.
— Но ты их президент, Ральф! Я… я впервые слышу от тебя такое, Ральф. Я не понимаю тебя!
— Я думал об этом четыре года. Все это время мы находились на корабле, и ничего не произошло, мир не провалился в тартарары. Если бы никакой войны не было, если бы пришельцы не напали на нас, то через два года случились бы новые выборы. Я вряд ли был бы выбран на второй срок. Какое право я имею сейчас говорить от имени всей Земли? Господи, Маргарет, они сами должны устраивать свою судьбу!
— Но как, Ральф, как им это сделать!
— Боже мой, Маргарет, откуда я знаю! Но Вторжение — это свершившийся факт. Все, что может быть сделано нами или кем-то другим, должно начинаться с этой отправной точки. Я могу делать вид, что ничего не случилось, но сумею ли я в таком случае принять разумное решение? Если все земляне попытаются представить себе, что пришельцев нет и никогда не было, чем они кончат? Нет и еще раз нет, во время войны я сделал все, что было в моих силах, но этого оказалось недостаточно. Я не должен был даже ступать на борт этого корабля, это было ошибкой. Я должен был остаться со своим народом. Я должен был разделить с народом все, что произошло после того, как пришельцы захватили власть, и все то, что было потом, и только после этого я, может быть, вправе был бы решать за всех.
Только теперь Майкл понял, что его отец был твердо уверен в сказанном, — только сейчас, но не тогда. Сейчас, а не тогда, он мог услышать в этом голосе эхо часов, проведенных в молчаливых размышлениях, тщательном переборе и анализе каждого из принятых в ту нелегкую годину решений, аккуратно взвешенных и уверенно расставленных на невидимых полках — верных и необратимо-ошибочных, каждое отдельно от других.
В ту ночь юный Майкл Вайерман откинул одеяло и пулей выскочил из своей спаленки, охваченный паническим предчувствием, что в этом мире что-то случилось не так — что-то такое, что даже его отец не в силах исправить.