Услышав рядом чьи-то шаги, он повернулся и обнаружил, что до рассвета осталось гораздо меньше времени, чем он думал. Человек, направляющийся к нему, был небольшого роста. Это мог быть либо Поттер, либо Ньюфстед.
— Майкл?
Это был Поттер.
— Что?
— Решил разыскать тебя, дружище.
Центаврианин, тоже с наброшенным на плечи одеялом, присел рядом.
— Раз уж мне не суждено в эту ночь сомкнуть глаз, то лучше уж посидеть с кем-то, кого знаешь. Эти парни не очень-то дружелюбны, тебе не кажется?
— Согласен.
— Естественно, что они такие нервные и напряженные, их тоже можно понять. На твоем месте я не стал бы принимать все, что они говорят, близко к сердцу.
— Тебе не стоит их оправдывать — кем бы они ни были, они должны думать, о чем говорят, — резко отозвался Майкл. Эти люди — его народ, а не Поттера.
— Да, конечно, Майкл, извини. Я просто хотел поблагодарить тебя — там, в пещере, я разболтался, а ты пришел мне на помощь.
— Они во многом были неправы. Но… — Майкл почувствовал, как на его губах появляется слабая улыбка. — Нервное и напряженное состояние для них естественно.
Рядом с ним в темноте Поттер издал странный глухой булькающий звук. Только через несколько секунд Майкл понял, что этот звук означал у коротышки-толстяка смех.
— Ну что ж, — быстро проговорил Вайерман, не желая развивать тему, вызывавшую веселье, и решив сменить разговор, — завтра начинаем.
— Да, — откликнулся Поттер, — завтра начинаем. Надеюсь, вспыльчивые парни Хамиля не перестреляют друг друга во время инструктажа.
— Да уж лучше бы так, — согласился Майкл.
В безмолвной тьме он откинулся на спину, пытаясь разобраться, каким ветром занесло его сюда. Когда Томас Хармон предложил ему лететь на Землю, Майкл решил, что ему крупно повезло. Во время разговора с отцом у него сложилось смутное впечатление, что тому не понравилась эта затея, однако Вайерман-старший был вынужден уступить доводам Хармона — тогда отец глубоко вздохнул и согласился, но появившееся при этом несчастное выражение так и не сходило больше с его лица до самого отлета Майкла. Он нередко замечал это выражение, посматривая на отца тайком. Но в ту пору он жил как в тумане — каждое утро просыпался с новой теплой волной осознания того, что очень скоро летит на родину, где будет сражаться, где вскоре действительно сделает что-то важное, где его жизнь по-настоящему начнется, — у него не было времени, чтобы остановиться и подумать.
Время для размышлений у него появилось сейчас. Восторг и возбуждение ушли, разбившись о скалы холода Хамиля и обидчивой вспыльчивости Ньюфстеда. Сейчас он мог трезво оценить и взвесить выпавшее на его долю.
С одной стороны, он был доволен тем, что оказался здесь. Возможно, он не сможет принести ощутимую пользу, но, по крайней мере, будет следить за Хамилем. Такой свидетель необходим — если Хамиль решит хоть в чем-то отойти от оговоренного плана, Майкл попытается дать об этом знать на Центавр.
Поймав себя на такой мысли, он удивился. Никто на Чиероне никогда даже подумать не мог о том, что генерал Хамиль способен предать дело освобождения Земли. Лично Майклу такое даже в голову не приходило. Догадывался ли об этом Томас Хармон? Что должен был знать о Хамиле Хармон, чтобы генерал возбудил в нем такого рода подозрения?
Маловероятно, чтобы кто-то имел веские основания сомневаться в Хамиле. Скорее всего, умудренный опытом Томас Хармон почуял малонадежность борцов за свободу даже с расстояния четырех световых лет. Такое умение разбираться в людях показалось Майклу поразительным.
Его познания в международной дипломатии были крайне незначительны. Можно было сказать, что его опыт в этой области равнялся нулю. На Чиероне он, разумеется, закончил среднюю школу. Но вместе с тем в течение всего времени посещения школы он твердо держал в памяти, что центаврианское образование для человека, чья жизнь должна достигнуть своего расцвета на Земле, не представляет практически никакой ценности.