— Вон Майкл, — сказал Томас Хармон.
Ральф Вайерман прищурил глаза и, чтобы уменьшить расстояние между собой и расплывчатыми вертикальными, похожими на зубчики расчески зелеными полосами на границе контрастно-белого просторного туманного пятна, каким ему виделось взлетное поле, выше поднял голову.
— Он разговаривает с капитаном Лэмбли.
— Я вижу, — раздраженно откликнулся Ральф.
Грохоча рифлеными подошвами по металлу, на трап взошел и выстроился слева вдоль поручня почетный караул.
— Нас ждут, Ральф. — Хармон подтолкнул его вперед.
— Знаю. С протоколом я знаком не хуже тебя.
Ральф Вайерман вдруг вспомнил, что теперь должен привыкать думать о Томасе Хармоне в другом тоне. Он виновато оглянулся через плечо, но на лице его друга не было обиды, только нетерпение.
Люди не должны видеть, что я слаб, подумал Ральф. Он сосредоточился на этой мысли. Движения должны быть легкими, между одним движением и другим не должно проходить много времени, нельзя говорить резко, напряжение нужно тщательно скрывать… Нужно поставить себя так, чтобы с тобой считались, а не просто принимали в расчет, еще хотя бы некоторое, пускай краткое, время.
Но даже одна эта мысль оказалась для него непосильным бременем. Для того чтобы ее оживить, требовались фантастические усилия, а уж ему, в его-то возрасте, как было не знать, что любое действие должно стоить потраченных на него сил, иначе оно становится бессмысленным. Удивительно, думал он, вспоминая свои мысленные монологи Старца, что разум мой, с такой легкостью способный создавать воображаемые метафизические замки небывалой страны, пасует при попытке наладить контакт с реальным окружающим миром.
Он недовольно потряс головой. Увлеченный своими рассуждениями, он успел спуститься до конца трапа и теперь достаточно ясно видел стоящего впереди, рядом с капитаном, молодого человека. Лэмбли, полномочный представитель ОЦС на Земле, заметив Ральфа, повернулся и сделал шаг в сторону, а почетный караул — разношерстная группа землян в форме центаврианской армии с изготовленными вручную знаками отличия, нашитыми поверх знаков отличия ОЦС, — взял «на караул». И, возможно, потому, что все эти люди присутствовали здесь, но непосредственного участия в происходящем не принимали, и потому, что заговорил с ним только один молодой человек, и потому, что его глаза позволяли ему отчетливо различать только не слишком отдаленные предметы, Ральфу Вайерману вдруг почудилось, что пространство и время вокруг замерли, остановив свое извечное неразрывное движение. Он и молодой человек на мгновение застыли в безвременье друг перед другом, и сразу же вслед за этим все остальное время — все их прошлое, вся их совместно прожитая жизнь — обратилось в единый фрагмент, в котором уже нельзя было сделать обычных различий между одной частью, подталкиваемой сзади другой, более поздней частью, и выросло над ним башней наподобие тяжеловесного монолита, так что то место и время, где он и молодой человек сейчас находились, на мгновение стали чем-то большим, чем обычная формальная координата день-час-минута-широта-долгота, при помощи которой в обычной ситуации один человек может обозначить нахождение другого.
— Майкл, — проговорил Ральф Вайерман.
— Здравствуй, папа, — отозвался Майкл. — Как ты?
— Я… в порядке. Мама… — Ральф махнул рукой в сторону возвышающегося позади корабля. — Она отдыхает после перелета.
Президент указал на своего спутника.
— Ты помнишь Томаса Хармона?
— Конечно. Здравствуйте, господин Хармон. Как долетели?
— Очень хорошо, Майкл. Я рад видеть в твоем лице…
Да, конечно, подумал Ральф Вайерман, мгновенно отключая слух, достижения Майкла, несомненно, произвели на Хармона впечатление. Во время перелета с Чиерона, где их сначала взяли под стражу и поселили в дешевом отеле, а потом, после того как на Земле Майкл что-то такое сделал, освободили и с почетом, окружая вниманием и роскошью, отправили на родину, Том только об этом и говорил.
На самого Ральфа Вайермана достижения Майкла особого впечатления не произвели. Выступая с позиции силы, любой мог добиться того, чего хотел. Для того чтобы добиться еще большего, нужно всего лишь стать еще сильнее, и так далее, пока, наконец, ситуация не достигнет той точки, когда сосредоточенность в одних руках единовластной силы будет превращать в бойца несгибаемой воли и ураганного напора даже самого распоследнего слабака и хлюпика. И Томас Хармон знал это не хуже других. Знал, но не верил в то, что подобное является безусловным законом человеческой вселенной. Знал, но не верил в то, что этот закон сможет сработать на Майкле Вайермане точно так же, как и на любом другом человеке. Он дал мальчику шанс, потому что это представлялось на тот момент самым разумным решением, но поверить в то, что идея эта сработает, он не мог, так как то, во что верил Хармон, не имело никакого влияния на его выводы.