— Капитан, вы отлично знаете, что ваше правительство не снимет блокаду, — медленно проговорил Майкл Вайерман, качая головой. — Что ваше правительство говорило своему народу, начиная эту войну? Что в некоторых приграничных областях Центавр вошел в экономические противоречия с инопланетными расами, требующие теперь разрешения, — или же что флот Центавра вылетает на помощь оккупированной Земле, родине предков? Капитан, я очень хорошо знаю ваше правительство. Это очень хорошее правительство, но, к сожалению, оно почему-то думает, что обычным людям необходимо давать благородные объяснения различных, не слишком симпатичных реалий жизни. Нет, капитан, ваше правительство никогда не снимет блокаду и не позволит пришельцам вновь захватить Землю, потому что в этом случае возмущенное население ОЦС потребует от кабинета министров отставки.
Лэмбли сидел за столом, сгорбившись и стиснув кулаки, его спина окаменела от напрягшихся мышц.
— Мистер Вайерман…
— Мне жаль вас, капитан. Жаль, что ваше правительство избрало для неблагодарной роли посланца столь преданного и исполнительного офицера, как вы. Думаю, что это назначение было сделано только потому, что после свержения Хамиля развитие событий могло идти только по одному сценарию. Это было ясно. Все было предрешено, и вас подставили. Теперь вас наверняка разжалуют — ведь нужно же будет на ком-то сорвать злость. Скорее всего, вам предложат выбирать — или разжалование и позор, или командование ударными частями космического флота, что означает неминуемую гибель. Уверен, что вы уже сделали свой выбор.
Лэмбли тихо поднялся из-за стола.
— В десятку, мистер Вайерман, вы отличный стрелок. Вижу, что будущее Земли в надежных руках.
Майкл поднял на капитана Лэмбли глаза.
— Я просто исполняю свой долг.
Ральф Вайерман стоял на краю утеса рядом с сыном и смотрел на открывающийся с высоты вид. Происшедшие в Майкле перемены все еще не укладывались у Ральфа в голове. Он все еще не понимал своего сына.
— Каждый день я узнаю что-то новое, отец, — говорил ему Майкл, подкрепляя свои слова усталым жестом руки. — Каждый день что-то новое о том, как нужно вести себя, что лучше, а что хуже. Это происходит чисто автоматически. Этому может научиться любой.
— Ты ошибаешься, — быстро заметил Ральф.
— Мне очень жаль, папа, но это так. То, что кажется тебе очень сложным и непростым делом, в действительности похоже на то, что чувствует и видит ребенок, впервые столкнувшийся с другим ребенком. Наступает время узнать, что принадлежит по праву тебе, а что чужое и что в этом случае делать, и как прийти к полному соглашению. Сначала ребенок все тянет к себе, но его маленький оппонент поступает точно так же, дело доходит до драки и слез, и кое-что из игрушек оказывается разорванным на куски и ломается, но в конце концов через обиды и боль границы собственности все-таки устанавливаются. Со временем ребенок превращается во взрослого, он не забывает ничего — он помнит всю несправедливость, на которую приходилось идти и с которой его заставляли мириться, — подлость, обман и обессиливающие драки. Человек внезапно осознает, что в прошлом совершал ошибки, предавал и унижал, но теперь это ушло, и он живет дальше с тяжелой памятью о своих проступках. Человек так устроен, что продолжает жить. И вот он живет и, пытаясь взять реванш за прошлое, грешит в настоящем, и с возрастом видит, что его ошибки уже не могут породить ничего, кроме ошибок, — стыд порождает новый стыд, а предательство занимает в душе его не меньшее место, чем вера. Потом человек смиряется и живет дальше, уже махнув на все рукой. На этом все заканчивается. Он уже не может сам вести себя. Он способен только делать что-то для других, поэтому он видит окружающих такими, какие они есть, а не такими, как те себя представляют, и таким образом мы все помогаем друг другу.
Ральф Вайерман взял сына за руку.
— Значит, ты веришь в это? То, что ты сейчас рассказал мне, Майкл, очень важно. Я повидал на своем веку немало великих людей. Великий человек знает, что он велик. Если он не думает так, то его уже нельзя назвать великим. Если человек лидер, но по какой-то причине не считает себя лучше остальных, то у него нет оправдания собственным деяниям — он уже не может судить и не может решать за других. Поэтому такое просто невозможно!
— Извини, папа, — сказал ему Майкл.
Он повернулся и медленно, так, чтобы отец мог за ним поспевать, начал спускаться к палатке, где отдыхала его мать. Скоро за ними должен был прилететь вертолет и отвезти их в город, туда, где они, пока живы отец и мать, будут вместе как одна семья.