Далее Гарибальди заявляет, что Мадзини в 1860 г. делал все, что было в его силах, чтобы расстроить и сорвать план экспедиции генерала в Сицилию, приведшей к объединению Италии. Затем, когда Мадзини узнал об успехах Гарибальди, он упорно настаивал, чтобы тот провозгласил республику в Италии, что в тех условиях было просто абсурдно и глупо, и, наконец, он * упрекает этого «великого изгнанника, кото¬рый, как каждому известно, находится в Италии», в том, что он подло обливал грязью павших в Париже, единственных лю¬дей, которые в то время тирании, клеветы, трусости и деграда¬ции высоко подняли, даже умирая, священное знамя челове¬ческих прав и справедливости.
Он продолжает:
«Вы предаете анафеме Париж, потому что Париж разрушил Вандом-скую колонну и дом Тьера. А видели лп Вы сожженными целые деревни за то, что там укрывались волонтеры или франтиреры? И это было не только во Франции, но и в Ломбардии, и в Венеции. Что касается обли¬тых керосином и подожженных дворцов Парижа, то обратитесь к священ¬никам, которые в силу своего близкого знакомства с проповедуемым ими адским огнем могут быть хорошими судьями в том, какая разница между огнем керосина и тем огнем, которым австрийцы сжигали дотла деревни в Ломбардии и Венеции, когда эти области были под ярмом людей, застреливших Уго Васси, Чичеруаккьо и его двух сыновей и тысячи других итальянцев, позволивших себе такое кощунство, как требовать свободу для Рима, свободу для Италии.
Когда свет дня рассеет тьму, покрывшую Париж, я надеюсь, Вы, мой друг, будете более терпимы к действиям, вызванным отчаянным положением народа, которым плохо руководили, — как это обычно бывает с народом, позволившим увлечь себя фразеологией доктринеров, — но который в основном-то героически боролся за свои права. Те, кто клевещут на Париж, могут говорить что им угодно: им никогда не удастся доказать, ято эти негодяи и чужестранцы — как они называли нас в Риме в 1849 г. —
* — Гарибальди. Ред,
420
Ф. ЭНГЕЛЬС
смогли противостоять в течение трех месяцев огромной армии и отстуцить только потому, что это была самая сильная армия Пруссии.
А Интернационал? Зачем нужно было клеветать на Товарищество, почти не зная его? Не явилось ли Товарищество результатом ненормаль-ного общественного положения во всем мире? Общество, где большинство работает, чтобы кое-как существовать, где меньшинство, не трудясь, обманом и силой присваивает большую долю продукта труда боль¬шинства, разве такое общество не должно вызывать недовольство и жаж¬ду мести у страдающих масс?
Я не хочу, чтобы с Интернационалом случилось то же, что с народом Парижа, чтобы он позволил обманывать себя доктринерам, которые приведут его к фанатизму и в конечном счете к тому, что его выставят на посмешище; прежде чем доверять, надо хорошо изучить характер тех людей, которые должны повести по пути моральных и материальных улучшений».
Он снова говорит о Мадзини:
«Мадзини и я оба стары, и но может быть и речи о примирении между нами. Непогрешимые люди умирают, по не идут па уступки. Помириться с Мадзини? Для этого есть только один способ — подчиниться ему, на что я но чувствую себя способным».
И наконец, старый солдат ссылками на свое прошлое доказывает, что он всегда был истинным интернационалистом, что он боролся за свободу всегда и везде: сначала в Южной Америке, затем предложил свои услуги римскому папе * (да, даже рим¬скому папе, когда тот разыгрывал из себя либерала), затем при Викторе-Эммануиле и, наконец, во Франции при Трошю и Жюле Фавре. И он заканчивает:
«Я и молодежь Италии готовы служить родине бок о бок с вами, мадзинистами, если это будет необходимо».
Это последнее письмо Гарибальди, завершающее ряд пи¬сем, в которых он ясно выражал свои симпатии Интернационалу, но воздерживался открыто говорить о Мадзини, имело огромное влияние в Италии и будет способствовать приходу новых сторонников под наше знамя.
Было также сообщено, что полный отчет о рабочем съезде в Риме566 будет представлен на следующем заседании Совета**.