— Правда, тряхни стариной, Алексей! — поддержала Танечку Дина Ивановна, которой прошлое тоже казалось теперь прекрасным.
— Уважь, старик! Сделай одолжение! — попросил и Семен Тризна.
— Что вы обижаете Алексея Матвеевича, какой он старик? — неожиданно возмутилась чуточку захмелевшая Надя. — Он красивее вас всех, вам и завидно!
Груздев растерялся от ее слов, точно ребенок, которого впервые щедро одарили, и, чтобы скрыть радостное волнение, быстро встал.
— Я расскажу сказку о волне и камне.
Он вдруг почувствовал себя легко и свободно; опираясь рукой на спинку стула, другой обнял за плечи Семена Тризну и окинул примолкших гостей загоревшимся взглядом.
Надя не знала этой сказки…
Замшелый камень лежит на морском берегу. Стаи волн, переливаясь зеленовато-синим блеском, бегут к нему из сияющей под солнцем голубой дали, обдают его пенисто-белыми брызгами и со смехом убегают обратно. Камень равнодушно смотрит на них — старый и темный, как сама Земля. Но вот пришла та волна, которая однажды уже нарушила его покой…
— Как чудесно! — воскликнула Надя, прослушав до конца. — У вас, Алексей Матвеевич, дикция настоящего артиста. Если бы я была маленькой девочкой, то всегда просила бы вас рассказывать сказки.
— Ты можешь просить его и теперь! — съязвила Юлия, которая с женской прозорливостью заметила большее, чем симпатию, в отношениях Нади и Груздева.
И гости и хозяева стали выбираться из-за стола; кто-то еще пытался произнести тост, кто-то предлагал «посошок» на дорогу, пока, порядком потолкавшись возле рюмок и графинов, не высыпали наконец шумной гурьбой на улицу. Ночь уже наступила — темная, по-летнему теплая. Повсюду виднелись зарева факелов, колыхавшие ночные тени, и от этого неровного мерцания то гасли, то вновь возникали зеленые огоньки звезд.
— Давайте поедем под факел! — предложила Зарифа.
И всем после комнатной тесноты захотелось в горы, к реке, поразмяться, подышать свежестью лугов. Тризна позвонил в гараж — и вскоре машины понеслись по асфальту. Упругий ветер бил в открытые окна, овевал разгоряченных людей ночной прохладой и чуть горьковатым ароматом леса: заросли ветляника и цветущей черемухи выбегали навстречу на поворотах шоссе, отмечавших изгибы берега. Потом машины свернули на заросшую травой дорогу, еще хранившую следы тракторов, и, мягко переваливаясь на ухабах, покатили к полувышке, возле которой бурно колыхался над «свечкой»-трубой огромный факел, то развертываясь, как полотнище багрово-оранжевого флага, то стелясь по земле. Рев его слышался издалека.
«Почему-то кажется, что здесь высокое нагорье, — подумала Надя, посмотрев на очертания горных вершин, темных на фоне полыхающего за ними зарева, — будто мы находимся на кавказском перевале в грозовую ночь».
Надя знала Кавказ не понаслышке — с шестнадцати лет увлекаясь альпинизмом, она ежегодно участвовала в туристских походах. Прошлым летом ездила в Кабардино-Балкарию, побывала на самой «крышечке» Эльбруса… Ни с чем не могла она сравнить то острое ощущение, которое охватывало ее после победы над высотой, где даже орлы не гнездятся. Стоишь в небе, а облака проходят внизу, в глубочайших ущельях, одетых под кромкой вечных льдов лесами и камнем. Стремительно несутся там гулкие реки, дробясь о скалы, срываются с уступов белые водопады ледниковых ручьев.
Не хочется думать о возвращении… Так прекрасен величавый горный хребет, навсегда увенчанный коронами снега, открытый взгляду до самого горизонта, где, как острова, виднеются в волнах клубящихся облаков громады отдельных гор!..
Увлеченная внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Надя вздрогнула, когда Юлия с разбегу схватила ее за плечи и, шутливо подтолкнув, потащила к факелу.
— Тут у них светло и тепло в любую погоду!
Дина Ивановна, окруженная местными нефтяниками, стояла у полувышки, где позванивала фонтанирующая по трубам нефть, которую выжимала на поверхность нагнетаемая в пласт вода, — здесь были ее владения.
— Вчера четырнадцать часов наблюдали за распространением волн давления в пласте. Посменно дежурили, — сказала она Семену Тризне и Груздеву, продолжая начатый разговор. — Нет, вы себе представить не можете, что значит прослушать дыхание наших глубин!
Они, конечно, могли это представить, но зато не знали, что Дина Ивановна иногда после рабочего дня садится за домашний стол и пишет, пишет… Деловые записи геолога — понятно, работа над диссертацией — законно, но Дина, в дополнение ко всему, как в дни юности, сочиняла «для души» стихи.