Большой завод у Груздева, но и после реконструкции он будет брать с промыслов Светлогорска только двенадцать миллионов тонн нефти в год, а добывают там пятьдесят миллионов. Уходит она в основном по нефтепроводам.
Но вот нарушился ритм работы на промысле и нет приемки. Зимой, когда тоже было плохо с откачкой, проходило собрание в Светлогорском дворце культуры.
…Равиль наговорил тогда немало горячих слов: Ахмадша так шуметь не смог бы: выступать с трибуны он стеснялся.
— Телятина! — обозвал его брат однажды.
Ярулла, услышав свое старое прозвище, метнул на сыновей острый взгляд.
— Мягкотелый он, — пояснил Равиль.
— Нет, я не мягкотелый, просто у меня замедленная реакция, — серьезно возразил Ахмадша. — Хотя есть еще на мне родимые пятна.
Отец облегченно вздохнул, точно тяжесть сбросил с плеч, рассмеялся по-доброму:
— Шутя вам все дается! Пришел после института на буровую, год отработал — и, пожалуйста, уже мастер! А мы тяжким трудом этого звания добивались. Однако от легкости у вас и пустых мыслей много. Ну какие могут быть у тебя родимые пятна?
— Мне кажется, я индивидуалист, папа. Вроде старого интеллигента. На собраниях не люблю сидеть.
Ярулла чуть не задохнулся от смеха, услышав о «старом интеллигенте», но при последних словах сына нахмурился.
— Собрания созываются не для развлечения, а чтобы сообща дела решать.
— Да ведь многое заранее решается. Председатель спрашивает: у кого есть предложения? А мне неловко: ведь он знает, у кого они есть!
Старый буровой мастер сам частенько сидел на собрании со шпаргалкой в кармане, не задумываясь, хорошо это или плохо, поэтому сказал спокойно:
— Если бы тут же сочиняли резолюции, пришлось бы заседать по целым суткам. От галдежа голову потеряли бы, а не только любовь к собраниям. Имеешь свое мнение — скажи. Предложишь лучше — коллектив всегда примет. Не могу я поверить, чтобы из моего сына получился «старый интеллигент». Выдумывает тоже.
Отец был спокоен и самоуверен, никакие сомнения его не смущали, но Ахмадшу многое тревожило на пороге большой жизни.
Получилось так: Ярулла, сравнивая, оглядывался на тяжелый вчерашний день, а сын рвался в завтрашний, и достигнутое уже не удовлетворяло его. Чтобы ускорить, подхлестнуть события, Ахмадша горячо занимался общественными делами, участвовал в озеленении города, одним из первых вошел в рабочую дружину.
— Ты лучше поступил бы на службу в милицию, — посмеиваясь, сказал Равиль.
— Не вижу ничего смешного! Труднее всего наладить новый быт. Рабочие не только трудятся, но и жить хотят по-коммунистически, — не принял шутки Ахмадша, прикладывая медяшку к синяку, полученному при вмешательстве в пьяную драку. — Ты думаешь, Маяковский зря писал о чахоткиных плевках? Нет, мы обязаны крепко одернуть тех, кто плюет людям в лицо!
— Правильно, сынок, — одобрил Ярулла, гордившийся силой и смелостью Ахмадши. — Речей ты можешь не произносить, без тебя златоусты найдутся, а хулиганов призвать к порядку надо.
— Необходимо воздействовать на сознание людей, — напомнил Равиль.
— Какое сознание у пьяницы, который колотит жену, или у грабителя, который ударил прохожего ножом и надеется, понимаешь, только на свои быстрые ноги? Тут агитацию разводить некогда!
Сейчас Ахмадша и его брат Равиль были временно переброшены со своими бригадами в Камск бурить наклонные скважины под территорию нового города и заводов, а также скважины для сброса сточных вод. Комбинат был объявлен ударной стройкой страны, и молодым мастерам не пришло в голову отказаться от перевода сюда с Исмагиловской площади.
Туча, вдруг наплывшая, пролилась коротким, но сильным дождем. Ахмадша сразу промок до нитки. Это взбодрило и рассмешило его, да и примета была неплохая: щедрый ливень к счастью. Легко неся чемодан, юноша свернул к проселку, разбитому машинами, и пошел к деревне Скворцы, где уже разместилась его бригада.
По обе стороны дороги ярко зеленели омытые дождем поля яровой пшеницы; намокшая, черная, как смоль, земля комьями налипала на сапоги, а солнце уже опять светило над поймой Камы, над деревенькой, которой мало подходило веселое название Скворцы.
Убогая эта деревня будто спряталась от мира под крутым срезом горы, обнажившим два слоя почвы; ярко-красный пласт глины внизу и толщу серого известняка сверху. Кто мог подумать, что здесь, под распаханными косогорами, таятся «керосиновые реки», о которых так страстно мечтал в свое время Ярулла Низамов!