— Верю, Эсмонд, конечно, верю. Продолжай же. Ты меня страшно заинтриговал.
— Вскоре она приехала. Старик Перебрайт нас познакомил. Взоры наши встретились.
— Ну, ясно.
— И не прошло двух дней, как мы переговорили и пришли к общему мнению, что мы — родные души.
— Но потом она дала тебе от ворот поворот?
— Да, потом она дала мне от ворот поворот. Но вот что я тебе скажу, Гасси. Хоть она и дала мне от ворот поворот, все равно она — путеводная звезда моей жизни. Мои тети… Еще портвейна?
— Благодарю.
— Мои тети, Гасси, постараются заморочить тебя баснями, что будто бы я люблю мою кузину Гертруду. Не верь ни единому слову. Вскоре после того как Таратора дала задний ход, я поехал в Бейсингсток и пошел там в кино, и в том фильме был один малый, его отвергла любимая девушка, а он, чтобы она подумала хорошенько и пересмотрела свое решение, начал увиваться за другой.
— Старался возбудить в ней ревность?
— Вот именно. По-моему, неглупая мысль.
— Очень даже неглупая.
— И я подумал, если я начну увиваться за Гертрудой, возможно, Таратора еще передумает. И стал увиваться.
— Понимаю. Рискованное, однако, дело, а?
— Рискованное?
— Что если ты перестараешься и окажешься чересчур обаятельным? Ведь ты разобьешь ей сердце.
— Кому? Тараторе?
— Да нет, своей кузине Гертруде.
— О, с ней все в порядке, она влюблена в Тараторина брата. Гертрудиному сердцу опасность не угрожает. Может, выпьем за успех моего предприятия, как ты считаешь, Гасси?
— Блестящая мысль, Эсмонд.
Я был, как вы легко поймете, страшно доволен. Грозная тень Эсмонда Хаддока больше не висела над жизнью Китекэта. Китекэту незачем беспокоиться из-за прогулок среди роз. Можно безо всяких опасений хоть на целый день выпустить Эсмонда Хаддока в розарий, где пребывает Гертруда Винкворт, и не опасаться никаких последствий. Я поднял стакан и осушил его за счастье Китекэта. Не берусь утверждать, что на глаза мои навернулись слезы умиления, но вполне возможно, что и навернулись.
Жалко было, конечно, что не знакомый по условиям игры с Тараторкой я не мог тут же на месте осчастливить Эсмонда Хаддока и вернуть в его жизнь померкший солнечный свет. Для этого мне достаточно было бы пересказать ему то, что я слышал от самой Тараторки, а именно, что она его по-прежнему любит. Пришлось ограничиться советом, чтобы он не терял надежды, а он сказал, что вовсе и не теряет, ни за какие графины.
— И я скажу тебе, Гасси, почему я не теряю надежду. Пару дней назад случилось одно многозначительное событие. Она обратилась ко мне с просьбой спеть песню на этом ее дурацком концерте, который она устраивает в деревне. Вообще-то, понятно, я такими делами не занимаюсь, но тут особые обстоятельства. Я ни разу в жизни не пел на деревенских концертах. А ты?
— Я — да. Много раз.
— Кошмарное, должно быть, испытание?
— Да нет, мне понравилось. Публике, может, и не очень сладко приходилось, но я получал удовольствие. Значит, ты волнуешься перед выступлением, Эсмонд?
— Честно сказать, Гасси, бывают минуты, когда от одной мысли об этом меня прошибает холодный пот. Но я напоминаю себе, что я — здешний молодой сквайр и пользуюсь любовью местных жителей, и поэтому все должно сойти благополучно.
— Правильный подход.
— Но тебе наверно интересно, почему ее просьбу, чтобы я выступил на этом ее концерте, будь он неладен, я назвал многозначительным событием? Сейчас объясню. Я вижу здесь недвусмысленное свидетельство того, что старая любовь не умерла. Нет, ведь правда, иначе с чего бы Таратора стала просить меня выступить? Я, Гасси, возлагаю большие надежды на эту песню. Таратора — эмоциональное, отзывчивое существо, и когда она услышит, как оглушительно меня приветствует восхищенная публика, на нее это подействует. Она смягчится. Растает. Я даже не удивлюсь, если она прямо так и скажет: «О, Эсмонд!» — и бросится мне на шею. Конечно, при условии, что меня не освищут.
— Тебя не освищут.
— Ты так думаешь?
— Никогда в жизни. Пройдешь на ура.
— Как ты меня утешил, Гасси!
— Стараюсь, Эсмонд. А что ты будешь петь? «Свадебную песнь пахаря»?
— Нет. Мне специально сочинили песню, слова тети Шарлотты, музыка тети Мертл.
Я поморщился. Не понравилось мне это. За время нашего с тетей Шарлоттой знакомства я что-то не заметил в ней признаков божественного огня. Конечно, не хотелось выносить приговор, не послушав, но я готов был на любое пари, что произведение, вышедшее из-под ее пера, будет, безусловно, не ахти.