— Подойдите сюда, Огастус, — скомандовала леди Дафна. Вот уж чего бы я никогда не сделал по своей доброй воле даже в лучшие времена, у меня от этой опасной женщины и так шерсть на холке становилась дыбом, а в данную минуту вид у нее был еще на десять градусов опаснее обычного. Голос холодный, взгляд ледяной, и мне положительно не нравился этот опрыскиватель, который она держала наперевес. Ясно, что по какой-то непонятной причине я упал в глазах леди Дафны приблизительно до уровня лиственной вши, и, судя по всему, она способна сейчас при малейшей провокации нажать гашетку и запузырить прямо мне в физиономию смертельную дозу ядовитой жижи.
— А, привет, привет, — произнес я, изо всех сил стараясь изобразить непринужденность, но где уж там. — Опрыскиваете розы?
— Не говорите со мной, пожалуйста, о розах.
— Хорошо, хорошо, не буду. — У меня и не было особого желания говорить с ней о розах. Я просто импровизировал, чтобы заполнить паузу.
— Огастус, что это такое?
— Прошу прощения, мадам?
— Вам бы лучше попросить прощения у Мадлен.
Тут что-то загадочное. Я не понял. Возможно ли, что сиятельная британская дама просто плетет несусветную чушь?
— Несколько минут назад при мне на ваше имя от Мадлен пришла телеграмма. Ее передали по телефону с почты. Их иногда доставляют, а иногда диктуют по телефону.
— Понятно. Как кому вздумается.
— Сделайте одолжение, не перебивайте. В данном случае на почте воспользовались телефоном, а поскольку я как раз проходила мимо, когда раздался звонок, я сняла трубку и записала то, что они продиктовали.
— Ужасно любезно с вашей стороны, — ввернул я, уверенный, что лестью дела не испортишь.
Однако в данном случае я ошибся. Леди Дафне моя реплика пришлась не по вкусу. Она нахмурила брови, подняла наизготовку опрыскиватель, но потом, по-видимому вспомнив, что она из честного рода Деверилов, все-таки опять опустила.
— Я уже просила вас не перебивать. Так вот, текст я записала. Он у меня при себе. Нет, — поправилась она вскоре, перерыв все карманы. — Вероятно, я оставила записку на столе в холле. Но содержание могу вам передать. Мадлен пишет, что со времени вашего приезда в «Деверил-Холл» не получила от вас ни одного письма и желает знать, почему. Она очень огорчена вашим безобразным отношением, и неудивительно, я бы сказала. Вам известна ее чувствительность. Вы же должны были писать ей ежедневно. У меня нет слов, чтобы выразить возмущение вашим бессердечием. И это — все, Огастус, — заключила она, отпустив меня властным жестом, исполненным такого омерзения, как будто я — не просто лиственная вошь, а лиственная вошь, не достигающая даже средне-приемлемого для лиственной вши уровня порядочности. На подкашивающихся ногах я поплелся прочь и, нащупав садовую скамейку, плюхнулся на нее.
Полученное известие, как вы сами понимаете, подействовало на меня, точно удар по голове носком, в который плотно набит мокрый песок. Только однажды за всю мою биографию я испытал нечто подобное по силе эмоций — когда Фредди Виджсон в «Трутнях» раздобыл автомобильный клаксон и в тот момент, когда я переходил через Дувр-стрит в состоянии, обычно называемом мечтательным, би-бикнул мне прямо в ухо.
Мне даже в голову не приходило, что Гасси может не писать ежедневных писем мадемуазель Бассет. Он ведь с этим намерением прибыл в здешний питомник теток имени Эдгара По. И я был уверен, что он свое обязательство выполняет. Теперь можно было безо всяких диаграмм представить себе будущее, если он продолжит в том же духе. Еще немного молчания с его стороны, и la Бассет явится сюда для расследования собственной персоной, а уж при мысли о том, что из этого произойдет, от страха стыла кровь и скрючивались пальцы на ногах.
Так я сидел в апатии, с отвисшим подбородком, уставившись невидящими глазами на красоты пейзажа, минут, наверно, десять. Но потом взял себя в руки и отправился дальше. Справедливо замечено, что Бертрам Вустер может плюхаться на садовые скамейки и какое-то время сидеть в полной прострации, однако непотопляемый дух Вустеров рано или поздно к нему обязательно возвратится.