Надев халат, я приготовился выкурить на сон грядущий заключительную сигарету, как вдруг двери распахнулись, и явился Гасси.
Он был раздражен. Гемпширские тузы ему не понравились, и он выражал досаду из-за того, что пришлось на общение с ними потратить целый вечер, который он мог бы провести у Коры-Тараторы.
— Нельзя же было удирать со званого обеда, — заметил я.
— Вот и Таратора так сказала. Она сказала, так не делают, и еще много чего сказала, в том числе noblesse oblige. У нее потрясающе строгие принципы. Не часто встретишь такую красивую девушку, и чтоб у нее были строгие принципы. А какая она хорошенькая, а, Берти? Правильнее было бы даже сказать, не хорошенькая, а прекрасная, как ангел.
Я согласился, что мордочка у нее такая, что встретишь — не испугаешься, а Гасси сразу на меня набросился:
— Что значит — не испугаешься? Она — девушка небесной красоты. Я такой красивой в жизни не видал. И подумать только, что она — сестра Перебрайта. Казалось бы, любая сестра Перебрайта должна быть так же безобразна, как и он.
— Я бы сказал, что Китекэт вполне недурен собой.
— Не разделяю твоего мнения. Он — исчадье ада, и это сказывается на его внешности. «В этом фонтане водятся тритоны, Гасси, — так он мне сказал. — Лезь за ними скорее, не теряй ни секунды». И не хотел слушать никаких возражений. Подгонял меня охотничьими возгласами. «Ату! — говорит. — У-лю-лю». Да, но я пришел к тебе, Берти, вот по какому делу, — внезапно переменил он тему, видно, обращение к минувшему причиняло ему боль. — Хочу попросить у тебя на завтра твой голубино-серый галстук в розовых ромбах. Завтра утром я собираюсь побывать в доме священника и хочу выглядеть как можно лучше.
Помимо промелькнувшей мысли, что Гасси — оптимист, если верит, что голубино-серый галстук в розовых ромбах способен настолько улучшить созданное Природой, чтобы он перестал являть собой обыкновенную рыборылую кикимору, я еще подумал при этих его словах, что, слава Богу, я успел переговорить с Тараторкой и заручился ее обещанием немедленно окатить Гаси холодной водой и положить на лед.
Ибо было очевидно, что времени терять больше нельзя. Каждое слово, произносимое этим ультра-тритонолюбом, только яснее показывало, до какого градуса он дошел. Толковать с Огастусом Финк-Ноттлом про Тараторку было все равно что получать из первых рук от Марка Антония информацию насчет Клеопатры, и теперь каждое мгновение, проведенное им вне холодильника, было сопряжено с опасностью. Не подлежало сомнению, что «Лиственницы» на Уимблдон-Коммонс перестали для него что-либо значить, теперь это был не приют священный, где обитает девушка его мечты, а просто адрес в телефонной книге.
Я выдал ему галстук, он поблагодарил и потопал к двери.
— Да, между прочим, — задержался он на пороге, — помнишь, ты приставал ко мне, чтобы я обязательно написал Мадлен? Ну, так вот. Я выполнил твою просьбу. Сегодня после обеда отправил ей письмо. Что это ты побледнел, как умирающий гусь?
Я побледнел, как умирающий гусь, потому что вдруг представил себе, что получается. Как отнесется Мадлен Бассет к тому, что вслед за письмом о вывихнутом запястье получит второе, написанное почерком самого Гасси, а в нем ни словом не упоминается ни понесшая лошадь, ни златовласое дитя, не умеющее произносить шипящие?
Я рассказал Гасси о деятельности объединения Китекэт — Вустер, и он неодобрительно поморщился. Крайне любезно, сказал он, писать за других любовные письма, да еще в сомнительном вкусе.
— Впрочем, — добавил он, — это уже не имеет, в сущности, никакого значения, потому что я в своем письме написал, что все отменяется.
Я пошатнулся и упал бы, если бы мне под руку не подвернулся комод.
— Отменяется?!
— Я расторг помолвку. За последнее время я убедился, что Мадлен, хотя вполне достойная девушка, но все же не то, совсем не то. Мое сердце принадлежит Тараторе. Еще раз спокойной ночи, Берти. Спасибо за галстук.
Он вышел, напевая сентиментальный мотив.
ГЛАВА 15
«Лиственницы» — это одно из тех завидных жилищ с большими участками, с отдельным водоснабжением как «хол.», так и «гор.», всеми необходимыми службами и проч., которые расположены на Уимблдон-Коммонс с левой стороны как выезжаешь из Лондона через Патни-Хилл. Кто там домовладельцы, не имею понятия, но очевидно, что люди с полной мошной, и кому принадлежат «Лиственницы», я тоже не знал. Знал только, что завтра утренняя почта доставит по этому адресу письмо, которое Гасси написал и отправил своей невесте Мадлен Бассет, и в мои намерения входило, если только это вообще в пределах человеческих возможностей, перехватить его письмо и уничтожить.