Тут возможно было лишь одно замечание, и я его сделал.
— Минуточку! — воскликнул я.
— Не перебивай, Берти, — укоризненно произнес Боко. — От помех разбегаются мысли. Сейчас объясню в двух словах, какой план я разработал. На рассвете мы с Берти пробираемся в усадьбу. Останавливаемся под окном буфетной. Он разбивает стекло. Я поднимаю тревогу. Он исчезает…
Это был в его плане первый пункт, который, на мой взгляд, заслуживал одобрения. Я сказал:
— А-а.
— … а я остаюсь и принимаю восторги и рукоплескания присутствующих. По-моему, дело беспроигрышное. Солидный домовладелец уорплесдоновского типа очень не любит, чтобы в дом, которым он владеет, вламывались посторонние, человеку, который пресечет в зародыше такую попытку, он обязательно распахнет объятия. И еще до начала дня, по моим расчетам, я получу от него обещание, что он будет танцевать на нашей свадьбе.
— Дорогой! Как чудесно!
Это воскликнула Нобби, а не я. Я же стоял, закусив губу, в нескрываемой тревоге. Мне следовало помнить, говорил я себе, что пьеса, которую написал Боко, принадлежит к криминально-приключенческому жанру, естественно, что и план, родившийся в его отравленном сознании, будет в том же духе.
Ведь если постоянно думаешь про то, как раздаются вопли в ночи, и гаснет свет, и человеческие руки высовываются прямо из стены, и все бегают по дому, крича: «Призрак приближается!», — само собой, в минуту опасности ничто другое и в голову не придет. Я тут же, не сходя с места, решил, что отвечу решительным «нет». То есть Бертрам Вустер всегда рад оказать дружескую поддержку грезам юной любви, однако всему есть границы, и притом очень четко прочерченные.
Вижу, Нобби умерила свои восторги. И тоже стоит, прикусив губу.
— Конечно, это чудесно. Но…
— Не нравится мне это «но».
— Я только хотела спросить, как ты объяснишь?
— Что объясню?
— Каким образом ты оказался там принимать восторги и рукоплескания.
— Очень просто. В Стипл-Бампли все знают, как я тебя безумно люблю. Вполне естественно, что я прихожу ночью в сад и гляжу на окно своей возлюбленной.
— А-а, понятно. И вдруг ты услышал звук…
— Странный такой звук, вроде звона разбитого стекла. Зашел за угол дома, а там кто-то разбивает окно буфетной.
— Ну конечно! Теперь мне все ясно.
— Я знал, что ты поймешь.
— Значит, все зависит от Берти.
— Абсолютно все.
— А вдруг он не согласится?
— Пожалуйста, не говори так. Ты можешь ранить ему душу. Разве ты не знаешь, что он за человек? У него стальные нервы, и когда надо помочь товарищу, он не остановится ни перед чем.
Нобби глубоко вздохнула.
— Он замечательный, правда?
— Ему нет равных.
— Я всегда его очень высоко ценила. Когда я была маленькая, он подарил мне на три пенса кисленьких леденцов.
— Его щедрость не знает границ. Это свойство настоящего мужчины.
— Я им так восхищалась!
— Я тоже. Не знаю никого, кем бы я восхищался больше.
— Тебе не кажется, что в нем есть что-то от сэра Галахада?
— Я как раз хотел тебе это сказать.
— Конечно, ему и в голову не придет отказать в рыцарской услуге.
— Разумеется. Так, значит, договорились, Берти? Удивительно, как много могут сделать несколько добрых слов. До последней минуты я был готов ответить «нет» и даже приоткрыл уже рот, чтобы произнести это слово как можно выразительнее. Но тут я встретил взгляд Нобби, полный немого обожания, и почувствовал, как Боко горячо жмет мне руку и дружески хлопает по плечу, и что-то меня остановило. Действительно, нельзя было ответить «нет», не нарушив сердечной атмосферы нашей встречи.
— Естественно, — сказал я. — Само собой. Но без особого восторга. Не слишком весело.
ГЛАВА 13
Нет, далеко не весело. И этот дефицит веселья, признаюсь, я ощущал вплоть до самого часа «икс». Все время, пока тихо вечерело, пока я сидел за скромным ужином, а потом томился в тягостном ожидании, когда же наконец деревенские часы пробьют полночь, на душе у меня накапливалось беспокойство. И когда момент настал, и мы с Боко пошли через парк к назначенному месту действия, оно расходилось вовсю.
Боко был возбужден и жизнерадостен и по пути то и дело шепотом призывал меня полюбоваться красотами природы и понюхать, как бесподобно благоухают цветы, мимо которых мы неслышно скользили; но с Бертрамом дело обстояло иначе. Состояние Бертрама, не стану этого скрывать, было довольно подавленное. По спине бегали мурашки, и угнетенное сердце сжималось в тоске. Слово Вустера было уже дано, я выразил готовность сослужить службу молодым влюбленным, и о том, чтобы теперь уклониться от этого предприятия и тихонько выйти из игры, не могло быть речи. Все так, но удовольствия мне это не доставляло ни малейшего.