А теперь вернемся к тюрьме. Я должна вас кое о чем предупредить. Одному богу известно, что мало кто так тесно связан с тюремными делами, как я. И потому, когда некоторые неприятные люди утверждают, что заключенных недостаточно хорошо кормят, или что они живут в недостаточно хороших санитарных условиях, или что их заставляют слишком много работать, то это просто ужасно, правда? Скажите, пожалуйста, шайка преступных дегенератов работает столько же, сколько вы, я или другие порядочные люди! И когда я слышу, что люди говорят и наводят критику подобным образом, да, ведь есть же на свете всякие пустомели и еще бог знает кто, например, так называемый либеральный проповедник — универсалист в Пирлсберге, который готов болтать бог весть что, лишь бы раздуть сенсацию и заставить всех говорить о себе. Подобные люди во всем видят одну только отрицательную сторону. Ни одной конструктивной мысли в голове!
Но я-то знаю, где источник всех этих ложных слухов, и вот об этом-то я и хотела вас предупредить. В женском отделении Копперхеда сидит одна заключенная, которая называет себя миссис Джессика Ван Тайл. Это коммунистка, и анархистка, и агитаторша, и вообще смутьянка наихудшего сорта. Эта самая Ван Тайл несет ответственность за всякие динамитные бомбы, кровавые столкновения и выстрелы из-за угла и за все прочие насилия, которые чинили забастовщики во время последних стачек горняков и фермеров-арендаторов. Она осуждена на три года по обвинению в преступном синдикализме и заговорщической деятельности. Разумеется, если б наши судьи не были мямлями и не дрожали от страха перед общественным мнением, она получила бы пожизненное заключение! И вот эта особа каким — то образом ухитряется передавать на волю всевозможные клеветнические письма об условиях жизни в тюрьме и распускает всевозможные клеветнические слухи!
Ах, это такой неблагодарный труд, но все же я чувствую, и вы, конечно, тоже, что образованные люди из наших лучших семейств просто обязаны заниматься политикой, а не отдавать ее на откуп невежественным и продажным политиканам. Как вы думаете? Я так рада, что вы приехали помогать нам. Вы последите за этой Ван Тайл и заставьте ее понять, что думают про нее честные, добропорядочные и благонамеренные граждане. Не выпить ли нам по коктейлю перед завтраком?
Энн привыкла следить за своей прической, туфлями и перчатками, но теперь, когда в окна вагона веяло жаром с раскаленных рыжих холмов, когда на обитых красным плюшем сиденьях плясали пылинки, а запах земляного ореха и детских пеленок становился все тяжелее и гуще, она перестала беспокоиться о своих волосах, которые мокрыми прядями прилипли ко лбу.
Она обратила внимание на женщину через две-три скамьи впереди. Женщина эта ни минуты не могла усидеть спокойно. Она все время вертелась, выглядывала в окно или смотрела по сторонам. Видно было, что она не привыкла ездить в поезде и что для нее это — событие. Это была старая негритянка с серо-пепельной кожей, в порыжевшем от старости парадном платье из черного атласа и в соломенной шляпке, какие носили в 1890 году. Энн сначала никак не могла понять, почему негритянка сидит не в задней части вагона, отведенной для негров, но потом увидела, что она едет с каким-то мужчиной, который не оборачивался, но, судя по цвету толстой шеи, был белым.
Негритянка явно чего-то боялась. Когда она, раскрыв рот, глядела на какую-нибудь диковинку, например, на итальянку с огромными стеклянными серьгами, которая жевала колбасу салями, извлеченную из плетеной кошелки, или на щеголя-коммивояжера в сером фланелевом костюме, шелковой рубашке и с огромным перстнем на большом пальце, шея ее вдруг втягивалась в плечи, а, губы начинали дрожать.
— Олллимпус-Сиииити! — пропел тормозной кондуктор.
Энн увидела, как губы негритянки сложились в слово: «Господи!» Потом она отвернулась, и Энн, забыв о ней, принялась снимать с багажной полки свои тяжелые чемоданы, набитые книгами, полными статистических данных о странностях человеческой природы и психологии, недоступных пониманию пепельно-серой негритянки.
Кондуктор галантно помог Энн вынести чемоданы, и она очутилась на платформе, пышущей жаром, словно доменная печь. Несколько босоногих зевак в рваных соломенных шляпах подпирали спинами облупившуюся красную стену деревянного здания станции. Перед ними, однако, возвышалась фигура, лишенная всякой томности и лени, — высоченный, устрашающего вида человек с длинной желтой лошадиной физиономией, с пронизывающими красными глазками и с какими-то раздувшимися сороконожками вместо рук. У него недоставало трех передних зубов, а остальные были совершенно черные. Он щеголял в полосатой ситцевой рубахе, красных подтяжках и в ковбойской шляпе, смахивавшей на цирк шапито. На поясе у него висела кобура длинноствольного револьвера.