Понимаете, у меня там была электрическая плитка и разные припасы. Я всегда считала, что такие вещи могут пригодиться. Если фраер не клюнул на любовь, так, глядишь, за стряпней расчувствуется. Это — мое собственное изобретение, и надеюсь, его оценят по заслугам. До этого еще никто не додумался — даже Чикаго Мей или София Лайонс.
И вот я напускаю на себя добродетель, приношу масло и сахарный песок и говорю: «Когда я была малюсенькой девчушечкой в Орегоне (кажется, я назвала Орегон или еще какую-то глушь, где сроду не-бывала), мы с моими четырьмя сестренками частенько хаживали к нашему милому старому пастору варить помадку, и он всегда снимал сюртук и помогал. Если вы не снимете сюртук, я ни за что не смогу чувствовать себя, как дома, а если б вы только знали, как часто я вспоминаю счастливые невинные дни детства здесь, в этом чужом, безнравственном городе!» Ну и все в том же роде, а сама улыбаюсь сладкой улыбкой.
Ну, тут он, конечно, не выдержал. Снимает он свой сюртук, да только смотрю — старый черт вешает его не на кровать, а на кресло. Я это кресло всегда в чулан запихивала-специально, чтоб на него нельзя было ничего повесить. Ох, и расстроилась же я! Но я человек справедливый, и когда я сама виновата, на других не сваливаю. Так что я на старого осла не обиделась, а только себя ругала, зачем я кресло в комнате оставила. В общем, я ему говорю, что кресло может опрокинуться, и вешаю френчик на кровать. Мой напарник достал его через раздвижную панель, моментом вытащил хрусты, натолкал в конверт куски газеты, да и сунул обратно в скулу на случай, если старикану вздумается проверить, все ли там на месте.
По правде говоря, мне даже жалко стало старого ротозея — уж очень он радовался, что варит помадку. Сказал, что уж много лет ее не пробовал, старуха его, дескать, все болеет, и у него вообще никакой семейной жизни нет. Но — господи боже ты мой! Я чуть было не сдохла с тоски! Представляете, пришлось мне эту помадку есть! Это мне-то! Ох, до чего же мне хотелось дать ему по шее! Он торчал у меня до самого отхода поезда! И еще требовал, чтоб я опять пела ему псалмы! Да, но самое-то смешное я чуть не забыла! Не успели мы сварить эту помадку, как безмозглый старикашка — сволочи эти пуритане, верно? — снова напяливает свой сюртук, где теперь вместо зеленых спинок лежат такие миленькие аккуратненькие кусочки газеты. Жи вотик надорвешь! Как будто, если он останется в одной рубашке да в жилетке, я на него польщусь. Но в конце концов я его спровадила. Я готова была поклясться, что он не станет открывать бумажник, пока не сядет в вагон и не заберется на верхнюю полку. Но он оказался подозрительным. Скажите честно, как по — вашему- хоть он и прикидывался святошей, но ведь это доказывает, что у него у самого были дурные мысли. Не успел он выйти на трамвайную, остановку — такси для этих проклятых жмотов не существует, — как тут же полез в свою кису, а там уже не прекрасные хрустики, а одна только газетная лапша.
Только я собралась смываться и — вы, конечно, посмеетесь, — стою, мурлыкая себе под нос один из этих псалмов, как вдруг он врывается ко мне с быком. И у него еще хватило наглости шухер поднимать! Будто он и не приставал ко мне вовсе. А потом уж такую рождественскую бодягу развел, что и деньги-то не его. Говорит, будто он собирал пожертвования, чтобы пристроить столовую и кухню к своей рассучьей независимой церкви! А бык хватает меня и ведет в участок.
Ну, да об этом я заранее позаботилась. Я давно еще договорилась с одним знакомым, что, когда понадобится, он внесет за меня залог, а я смоюсь из города, а деньги пришлю ему потом. Я так и хотела сделать, да только когда приехала в Нью-Йорк, то подумала, что этот мой друг, который внес залог, обойдется без этих денег, а я девушка бедная, и мне надо как-то выкручиваться. И в конце концов кто все это дельце обтяпал? Ведь я же, а не кто-нибудь, а он только деньги дал. И я никак не могла взять в толк, зачем мне тут себя обижать? А вы как думаете?
Но вот ведь какая несправедливость! Я-то думала, что для старого козла это был хороший урок — пусть в другой раз не ходит к незнакомым женщинам. Разве это не стоило тех денег, которых он лишился? И разве я не заработала свои семьсот долларов? Ведь заметьте, триста мне пришлось выложить своему напарнику только за то, что он у старика карманы обшарил.