– Пропала.
Наши голоса показались, очевидно, заслуживающими доверия. И когда кто-то из нас, самый безрассудный, подпрыгнул вверх с вопросом:
– А к вам нельзя подняться?
Голос сверху бухнул, как из пушки:
– Поднимайтесь!
Мы, обрадованные приглашением, стали карабкаться наверх по узкому корабельному трапу. Трап скоро кончился. Его ступеньки сменились прутьями железной лестницы. Сотня перекладин вела наверх на площадку, утвержденную на железных сваях. Сама площадка была похожа на капитанский мостик. Посредине ее помещалась каюта, в которой горел фонарь маяка. В темноте сначала был виден только он. Газовая горелка вращала теплом прибор, похожий на вентилятор. Стеклянный пояс, окрашенный вокруг в красный и темный цвета, медленно кружился вокруг белого пламени. Небольшая батарейка для перегонки газа возвышалась рядом, белея манометром. В углу стояли жестянки из-под керосина. Железный мостик в полметра ширины окружал с четырех сторон каюту маяка. Опершись на его перила, темнела неподвижная фигура, укутанная в бесформенный кожух. Мы рассматривали лампу маяка, толпясь на узкой площадке. Затем, освоившись со светом, перевели глаза на обладателя пушечного баса. Он стоял в тени, очевидно тоже разглядывая нас. Его реплики в последующем разговоре были кратки и осторожны. Но за вынужденной их сдержанностью чувствовалась тяжесть прошедшей бури, покоренного волненья. Целая жизнь, сломанная перекатами длинных, тяжелых валов, стояла за ним. И из сумрака вслед за гулким и хриплым боцманским басом всплывал, колеблясь в очертаниях, профиль древнего судна, разбитого унесшимся шквалом.
– Вы смотритель маяка?
– Да. Смотрю.
Бас звучал в одну ноту. Но в нем слышалась сдержанная злоба и пренебрежение к определению своего занятия.
– Что же, у вас есть смена? Или всю ночь приходится стоять?
– Есть смена. Была. Да другой заболел. Приходится одному.
– Тяжелая это служба?
Бас промолчал, как бы давая возможность самим нам уяснить тяжесть службы.
– Сколько же вы получаете?
Бас рубанул темноту с едва уловимым злорадством:
– Двадцать два рубля.
Пауза, вызванная замешательством по поводу несоответствия между внушительностью баса, тяжелым еженочным дежурством и малой оплатой, прервалась хором восклицаний:
– Ну! Ну! Немного!
– Почему же так мало?
– Ведь это собачья должность!
Бас дал улечься восклицаниям и покрыл их лепет густой волной голоса:
– А что ж делать, если во флоте работы нет?
– А вы моряк?
Из тени в красный сноп лучей маяка выдвинулись обветренные щеки. Выпуклые глаза и тюленьи усы наклонились, как бы давая себя разглядеть. Кожа щек, хотя и просмоленная долгим соприкосновением с упорными ветрами, лоснилась несокрушимым здоровьем. Широкие скулы напоминали формой твердый очерк судового борта. Лоб был хмур и тяжел, как уступ.
Бас отсалютовал низко и глухо:
– Тридцать лет службы на военных кораблях. Я судовом механик.
Пауза с нашей стороны была несколько короче, чем предыдущая. Но все же за плечами успели встать тени серых крейсеров, крадущихся с притушенными огнями, далекие порты, обрамленные зеленью невиданных дерев, столбы воды и дыма, вздымающиеся от рвущихся снарядов.
Затем паши притихшие голоса зазвучали сдержанно, как посторонние у постели тяжелобольного:
– Как же это так?
– Почему вас не используют по специальности?
– Ведь у нас же недостаток квалифицированных!
Бас молчал, выжидая.
Чей-то голос от нас прорвался:
– Сколько же вы тогда получали?
Ответ громыхнул сейчас же:
– Сто восемьдесят рублей.
Слова радужно вспыхнули, как ракеты, осветив прошлое и в нем домик где-нибудь в Севастополе, семью за кисейными занавесками, модель судна под стеклянным колпаком и его самого, спускающегося по трапу линейпего корабля «Екатерина II» в катер, возвратившегося из далекого плавания с подарками экзотических стран дочерям.
Голоса с нашей стороны замолкли совсем.
Только один протянул нерешительно:
– Да… Сто восемьдесят и двадцать два – это разница!
Бас загрохотал в одну ноту:
– Я его весь починил, маяк этот. На площадке стоять было невозможно – все железо проржавело. На него и всходить нельзя было. Трап достал. Видели внизу? А то лестница так и висела на сажень от земли.
Раскаты баса замерли, как-то не вызвав к себе сочувствия.
Я спросил его:
– Все-таки как же это вы отстали от специальности? Неужто же ваши знания не пригодились бы теперь? Ведь вы же знаете механизм, могли бы быть инструктором!
Он ответил, как бы подтверждая сказанное мною: