Вот вам и «голубая Русь»! Неужто же это признание не перевесит всех идиллических описаний в орнаментально-уставном стиле его ранних стихов? А ведь это – зрелый голос поэта в одной из сильнейших его вещей…
Есенин учитывал качество употребляемого им в работе материала.
Когда он брал архаизмы и славянщину, он знал, что на них есть спрос и есть мода.
Он помнил, что тем из его поклонников, кто связал хотя воспоминаниями о прошлом, они важны именно как привычные им, любимые ими вещи.
Он помнил ту эпоху неославянофильщины в искусстве, когда богоискательство и богостроительство качало его на дебелых московских волнах символистского моря. Когда Клюев, Вяч. Иванов, Бердяев поощряли его «неискушенную» близость к четьи-минеям и апокалипсису.
Он знал, что читатель, воспитанный на этих дрожжах, еще не исчез. Больше того. У него-то и осталась привычка к книге, у этого читателя, – к книге стихов, к оцепке ее, к ее популяризации.
Для них он подновлял потускневшие строчки Вяч. Иванова и Клюева. Для них он долго не мог расстаться с архаикой и потяготой к старине, так ценимой ими.
Он видел, что довоенный уровень «продукции искусства» долго еще останется предельной чертой, по которой будет подниматься культура читателя. И сознательно не шел – хотя и мог бы – выше этой черты в своем творчестве, трезво расценивая возможности читателя.
В самом деле: ведь если не этот, не к «глухим глубинам» обращенный читатель, то какой он новый?
Тот, кто требует примитива и сентимента, кому нужно перефразировать строки романсного трафарета: «Жизнь – обман с чарующей тоскою»?
Для кого вовсе не так рязански доступен и близок тот импрессионистический пейзаж, в манере которого привык работать Есенин?
Или тот, кто вообще со стихами «просит не беспокоиться»?..
Как же сохранить песенную связь своего времени о читателем?
Как, не оторвавшись от него, удержать песню на высоте, достигнутой ею нынче?
Как не утерять в ней лицо своей эпохи?
Материал он брал не дорогой и не добротный; плывущий легко в уши, проходящий мимо сознания.
Но неподвижною точкой перед сознанием читателя он поставил самого себя.
Фиксировав это сознание, вклинившись в него прочно и глубоко, он становился победителем.
Он завоевывал это сознание, брал его в плен и тогда вводил в него настоящие свои, великолепные строки.
Он культивировал это сознание подлинной песней, пробивавшейся из-под груза того временного, непрочного и случайного материала, который он сам расценивал как предварительную работу над читателем.
Недели за две до его смерти, при последней встрече с ним, мы говорили об этом.
Есенин, опухший и изуродованный своей биографией, испуганный и потрясенный ее непреодолимой гибельностью, хрипел, перегнувшись ко мне, страшным шепотом, сияя синими глазами:
«Ты думаешь, я не мастер? Да? Ты думаешь, это легко всю эту ерунду писать?.. Ну так я тебе скажу: иначе нельзя! Иначе никто тебя знать не будет. Нужно пуд навоза на фунт помола. Вот что нужно».
Из-за смятого лица его проступали черты упорной и тяжелой воли, воли, обрекшей себя на гибель ради выполнения своих планов, от которых он уже не мог отступить, даже если бы захотел.
В тот вечер он читал «Чорного человека», вещь, которую он очень ценил и над которой, по его словам, работал больше двух лет.
И из-за нее передо мной вставал другой облик Есенина, не тот общеизвестный, с одинаковой для всех ласковой улыбкой, не то лицо «лихача-кудрявича» с русыми кудрями, а живое, правдивое, творческое лицо поэта.
лицо, умытое холодом отчаяния, внезапно просвежевшее от боли и страха перед вставшим своим отражением.
Слетели сусальные румяна национализма. Прекратилось судорожное балансирование на канате двусмысленного успеха. Предо мной был человек, товарищ, поэт, видящий свою гибель, схватившийся за мою руку только затем, чтобы ощутить человечье тепло,
О таком Есенине я плачу
И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю…
О какой болезни говорит поэт? О боязни пустых пространств, о боязни безлюдных полей, столь идиллически воспевавшихся им раньше. Конечно, не в буквальном смысле дан этот образ. Страх поэтического, песенного безлюдья овладел сердцем Есенина. И если ему противопоставлен образ осыпающейся в сентябре рощи, то этим еще более усиливается безотрадность этого безлюдья. Ветер, веющий с поля, алкоголь, осыпающий мысли, как листья, – разве не говорит эта связанность образов о большом душевном одиночестве, кристаллизующемся в ощущении боли, болезни? Но не будем забегать вперед.