С того дня как этот закон вступит в силу, прусские чиновники смогут спать спокойно. Если г-н Пфуль будет прижигать полякам руки и уши адским камнем и печать сообщит об этом, — то за это полагается от 41/2 месяцев до 41/2 лет тюремного заключения! Если граждан
по ошибке заключат в тюрьму, хотя при этом и будет известно, что они невиновны, и печать сообщит об этом, — от 41/2 месяцев до 41/2 лет тюремного заключения! Если ландраты превратятся в коммивояжеров реакции и станут сборщиками подписей под роялистскими адресами, а печать разоблачит этих господ, — от 41/2 месяцев до 41/2 лет тюремного заключения!
С того дня как этот закон вступит в силу, чиновники смогут безнаказанно чинить любой произвол, совершать любое насилие, любое беззаконие: они спокойно смогут избивать и приказывать избивать, производить аресты и задерживать без допроса. Единственный действительный контроль — печать — станет недействительным. В тот день, когда этот закон вступит в силу, бюрократия сможет устроить радостный праздник — она станет более могущественной, более безнаказанной, более сильной, чем была до марта. В самом деле, что останется от свободы печати, когда то, что достойно общественного презрения, нельзя будет предавать общественному презрению? По действовавшим до сих пор законам печать могла, по крайней мере, приводить факты в доказательство своих общих утверждений и обвинений. Теперь этому придет конец. Теперь она больше не будет излагать факты, — она должна будет ограничиваться только общими фразами, чтобы благомыслящие, начиная с г-на Ганземана и кончая последним обывателем, имели право говорить, что печать только бранится, но ничего не доказывает! Для этого-то ей и запрещают доказывать.
Впрочем, мы рекомендовали бы г-ну Ганземану внести еще один пункт в его благожелательный проект. Он мог бы также объявить наказуемой всякую попытку предать господ чиновников не только общественному презрению, но также и общественному осмеянию. Иначе этот пробел будет ощущаться весьма болезненно.
На статьях, касающихся преступлений против нравственности, на предписаниях о конфискации и т. д. мы не будем останавливаться. Они превосходят все прелести законодательства о печати времен Луи-Филиппа и Реставрации. Отметим лишь один пункт: согласно § 21, прокурор может потребовать не только запрещения уже готовых печатных произведений, он может даже дать распоряжение конфисковать только что сданную в печать рукопись, если ее содержание дает основание усмотреть в ней преступление или проступок, подлежащий преследованию со стороны властей! Какое широкое поле деятельности для человеколюбивых прокуроров! Какое приятное развлечение — в любое время отправляться в редакции газет и требовать на просмотр «сданные в печать рукописи», ибо ведь возможно, что имеется основание усмотреть в них преступление или проступок!
Какой злой насмешкой звучит при этом торжественная важность того параграфа проекта конституции и «Основных прав немецкого народа», который гласит: «Цензура никогда не может быть восстановлена!».
Написано К. Марксом 19 июля 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 50, 20 июля 1848 г.
Перевод с немецкого
ЗАКОНОПРОЕКТ О ГРАЖДАНСКОМ ОПОЛЧЕНИИ
I
Кёльн, 20 июля. Гражданское ополчение распущено — таков основной параграф законопроекта об учреждении гражданского ополчения, хотя этот параграф и помещен лишь в конце законопроекта в весьма скромной форме, в виде § 121, гласящего:
«Ввиду учреждения настоящим законом гражданского ополчения все вооруженные части, входящие в данное время в состав гражданского ополчения или существующие наряду с ним, объявляются распущенными».
К роспуску частей, не входивших непосредственно в гражданское ополчение, уже приступили без всяких церемоний. Роспуск же самого гражданского ополчения можно провести только под видом его реорганизации.
Чувство приличия заставило законодателей включить в § 1 следующую конституционную фразу:
«Гражданское ополчение имеет назначение охранять конституционную свободу и законный порядок».