И, наконец, «существует третий вид народного суверенитета — демократически-республиканский, который должен покоиться на так называемой широчайшей основе. Какое это злополучное выражение — широчайшая основа!»
Против этой широчайшей основы и «поднимает» г-н Баумштарк свой «голос». Эта основа ведет к распаду государств, к варварству! У нас нет Катонов, которые могли бы дать республике нравственный фундамент. И тут г-н Баумштарк начинает так громко трубить о республиканской добродетели в старый, давным-давно испорченный и усеянный трещинами рог Монтескьё, что соседний публицист в порыве восторга начинает вторить ему и, к изумлению всей Европы, блистательно доказывает, что «республиканская добродетель и ведет как раз… к конституционализму»! Но г-н Баумштарк тут же перестраивается на другой лад, и вот оказывается, что отсутствие республиканской добродетели тоже ведет к конституционализму. О блестящем эффекте этого дуэта, в котором после ряда душераздирающих диссонансов оба голоса сливаются, в конце концов, в примирительном аккорде конституционализма, читатель сам может составить себе представление.
Наконец, после довольно пространных рассуждений, г-н Баумштарк приходит к выводу, что министры не внесли, в сущности, «никакой настоящей оговорки», а сделали только «небольшую оговорку относительно будущего», и в заключение становится сам на широчайшую основу, заявив, что единственное спасение Германии — в демократически-конституционном строе. При этом «мысль о будущем Германии овладевает им» настолько, что он разражается восклицанием: «Да здравствует, трижды да здравствует народно-конституционная наследственная германская королевская власть!».
Поистине, он был вправе сказать: эта злополучная широчайшая основа!
Затем выступило еще несколько ораторов с обеих сторон, по после депутата Баумштарка мы уже не решаемся сообщать о них нашим читателям. Отметим еще только одно: депутат Ваксмут заявил, что в основе его кредо лежит тезис благородного Штейна: воля свободных людей — незыблемая опора каждого трона.
«Вот», — восклицает наш соседний публицист, захлебываясь от восторга, — «вот подлинная суть дела! Нигде так не преуспевает воля свободных людей, как под сенью незыблемого трона, и ни на чем трон не покоится так незыблемо, как на разумной любви свободных людей!»
Поистине, «изобилие превосходных мыслей и проницательных суждений», «здравое понимание истинной свободы», проявленные ораторами большинства во время этих дебатов, все-таки не могут идти в сравнение с глубиной и содержательностью мыслей соседнего публициста!
Написано Ф. Энгельсом 24 июля 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 55, 25 июля 1848 г.
Перевод с немецкого
ЗАКОНОПРОЕКТ О ПРИНУДИТЕЛЬНОМ ЗАЙМЕ И ЕГО МОТИВИРОВКА
I
Кёльн, 25 июля. Однажды известный мошенник благословенного Сент-Джайлсского квартала в Лондоне предстал перед судом присяжных. Он был обвинен в том, что облегчил на 2000 фунтов стерлингов сундук знаменитого в Сити скряги,
«Господа присяжные», — начал обвиняемый, — «я не буду долго испытывать ваше терпение. Моя защита носит политико-экономический характер, и поэтому я буду экономен в словах. Я отобрал у г-на Криппса 2000 фунтов стерлингов. Это действительно так. Но я взял деньги у частного лица с тем, чтобы отдать их обществу. Куда девались эти 2000 фунтов стерлингов? Разве я эгоистически хранил их у себя? Обыщите мои карманы. Если вы найдете хотя бы один пенс, я продам вам свою душу за фартинг. Эти 2000 фунтов стерлингов вы найдете у портного, у лавочника, в ресторане и т. д. Так что же я сделал? «Бесполезно лежавшие суммы, которые только принудительным займом» можно было вырвать из могилы, в которую их зарыл скупец, я «пустил в обращение». Я содействовал обращению, а обращение есть первое условие национального богатства. Господа, вы — англичане! Вы — экономисты! Вы не осудите благодетеля нации!» Сент-Джайлсский экономист находится теперь на Вандименовой земле{92} и имеет возможность поразмыслить о слепой неблагодарности своих соотечественников. Однако он жил не напрасно. Его принципы положены в основу ганземановского принудительного займа. «Допустимость принудительного займа», — говорит Ганземан, мотивируя эту меру, — «основана на том бесспорном соображении, что большая часть наличных денег, в больших или меньших суммах, бесполезно пребывает в руках частных лиц и только путем принудительного займа может быть пущена в обращение».