И где бы ни пролегал путь лирика, везде ему мерещится жизнь, отвлеченная от действительности. Он может, как Пушкин, любить этот видимый мир во всей его шумной сложности; он может презирать его, как Бодлэр; преклоняться перед ним, как Верхарн: но, в сущности, он всегда будет его невольником, несмотря на свое кажущееся свободолюбие. Он будет невольником мира, потому что победить мир возможно, лишь познав его, но лирик-идеалист принимает этот мир только для того, чтобы тотчас же создать в отвлечении иной мир, ему подобный, более красивый и гармоничный, но не реальный.
Но, разумеется, нельзя проводить строгой грани между идеализмом и реализмом в поэзии, как она дана нам исторически. Такое деление условно. В поэте всегда присутствуют оба начала – идеалистическое и реалистическое, но явно, что преобладание того или иного начала определяет собою тип поэта.
Символист-реалист, исследователь мира, тайновидец и жрец, несет в своем сердце такую тяжесть, какая неведома чистым лирикам. Эта тяжелая ноша – ответственность за свое знание.
Поэт-исследователь всегда в известном смысле «герметист» и «астролог». Он все познает, что-бы во всем открыть его тайное, чтобы в Пане увидеть лицо Логоса, чтобы по звездам разгадать судьбу человека. Ему не надо творить идеальный мир, потому что он богат знанием мира реального. Давно взвилась на его глазах завеса Майи и он увидел астральный мир воочию, лицом к лицу. Он не презирает, подобно идеалисту, данного мира, потому что все видимое для него символ и все аспекты сущего для него мин. И он не мечтает уйти от этого мира, подобно романтику: наоборот, он жадно читает великую книгу матери Природы, внимает благоговейно откровению Изиды.
Но он не только познает: он творит. Освобождаясь, он творит себя. Целомудренно и тихо несет он свой светоч в мире, чтобы им зажечь новый светоч своего брата. Но в урочный час, когда воздух будет наполнен горючим газом, от этих светочей загорится все. Уже и теперь, если мы отвлечемся на мгновение от преходящего и постараемся взглянуть прямо в лицо миру, для нас будет ясно, что человечество приближается к эпохе новой. Ребяческая вера в поверхностный экспериментализм никого уже не может удовлетворить. Мрак сгущается до такой степени, что становится очевидным наступление иных событий, когда на смену ужаса и отчаяния придет дух небывалого мятежа против закономерного рабства, в котором задыхается человек.
Но прежде должны исполниться все сроки. И голос одинокого поэта еще внятен для нас:
Поэт исчерпал всю мудрость великой печали и великого отчаяния. Нам голос его внятен и нужен, потому что приблизиться к верному знанию возможно, лишь пережив одиночество, муки и борьбу, им воспетые. Напрасно люди, подымая к далеким небесам тоскующие взоры, будут молить о спасении: нельзя мечтать о созидании новой жизни и новой общественности, не искусившись. Земля, окованная тиранством золотого Змея, мстит за себя. И если неискусившийся и недостойный безумствует, он всегда «мечом отчаянья проколот».
Но если вместо подлинного и мудрого декадентства Федора Сологуба нас хотят позабавить фокусами в стиле модерн или под флагом символизма предлагают «эротические» стихи, за которыми нет ни глубоких переживании, ни настоящей мудрости и которые именно поэтому нравятся и юнцам, и старухам, и кадетам, и октябристам, и эстетам, и уличным фельетонистам, – тогда невольно пожалеешь о старой общественности, «аскетически» презиравшей эстетику. И правы те, которые говорят: лучше уж «разрушение эстетики», чем уличное декадентство – эта вульгарная кокотка, потерявшая стыд и совесть.