Искусное перо Пастернака прямо-таки провоцирует сосчитать эти зерна подлинной поэзии, которые искал когда-то Крыловский петух, и наглядно вскрыть, что же скрывается за «точностью тайн». Точность — это повтор.
«Точность тайн» лишний раз повторяется для лучшего усвоения.
Вот так расшифровывается «точность тайн». Все, что искал, я нашел. У меня есть второй экземпляр статьи, которая не пошла в «Вопросах литературы» и верстку которой я подписал.
Статья эта — «Поэзия — всеобщий язык» была предисловием к сборнику моего «Избранного». Я рассчитывал, что ее использует редактор, когда сборник будет готовиться к печати. Она была задумана как комментарий к стихам. Но место сжималось, сжималось, и в конце концов остался комментарий к трем стихотворениям (из трехсот): «Некоторые свойства рифмы», «Я вовсе не бежал в природу», «Кама тридцатого года».
Между тем, остальные двести девяносто семь мне тоже важны. Мне кажется, редактору будет очень удобно сокращать — отсекать до нужных двух листов.
О втором, более срочном: мне нужна неделя. К 7 августа этот опус будет показан Вам.
Шлю привет Татьяне Дмитриевне, Сереже.
С сердечным уважением
В. Шаламов
4-9-75
Дорогой Варлам Тихонович!
Докладываю Вам о том, что из Вашего материала я сделал пока две статьи. Одна — чуть больше листа для нашего издания о гармонии согласных (в приложении мое письмо к Вам). Другая отдана перепечатываться — всеобщий язык. Это либо к нам, либо в философский сборник, либо в Тарту: я уже говорил с Лотманом об этой возможности. Ваши материалы я показал большому поклоннику Ваших стихов — Сереже Гиндину. Это мой ученик — лингвист и стиховед.
Очень трудно мне ответить на Ваше письмо от 1-го сентября. Оно обнажено — трагично, и ответить на него можно лишь с той же серьезностью самообнажения. А ведь даже, когда говоришь «последнюю правду», всегда остается несказанной «еще более последняя...».
Ведь я не могу принять Ваше письмо только как благостную попытку отговорить меня от занятий стихами под тем либо иным соусом. Я ведь не ищу от этого удовольствия или вкуса славы. Скорее, Ваше письмо — попытка сказать горькую метафизическую правду о поэзии, о ее искусительском, дьявольском начале. О существовании этого начала — колдовства, сразу идущего в руки дара прельщать стихами — я знаю. Ваш опыт несравненно больше, поэтому горше. Да и сравнивать мой дар с Вашим было бы неуместно. Правда, в поэзии величиной надо, вероятно, считать не сам дар (он либо есть, либо его нет), но результат воплощения этого дара. Поэтому хотя ничего сравнимого с Вашими стихами я не сделал, но право на разговор с Вами у меня, мне представляется, есть... Этого права меня может лишить только безответственность, буде я ее проявляю в этом разговоре.
Именно из боязни безответственности я не пытаюсь ничего оспаривать, даже в тех Ваших фразах, которые внутренне принять не могу. Все равно в них вложено нечто глубоко Вами пережитое сердцем и умом.
Разница между нами в том, что у меня есть уютный уголок — наука, где легко уйти в имитацию духовной деятельности, где нет выбора, а есть только детерминированное следование логике. В стихах (это Вы глубоко верно заметили!) нет обязательности — ни онтологической, ни логической. Этим-то они и тянут, и прельщают, и спасают, и не знаю что... Опять же Вы правы, что это до самого конца понять нельзя. Хотелось бы думать, что про Антихриста Вы не правы в буквальном смысле, но уж больно он во многие вещи встревал. А в метафорическом смысле тут все как по писаному.
Спасибо Вам огромное за письмо и память. Очень хотелось бы получить те стихи, что Вы обещали. Желаю Вам получить что-нибудь радостное от Крыма.
Ваш всегда
Ю. Шрейдер
Ялта, 5 октября 1975 года.
Дорогой Юлий Анатольевич!
Мои надежды на Ялту оправдались. Стихотворный автоматизм работает на полный ход, и моя тетрадь заполняется, как и раньше. Написал даже «под шумок» один небольшой рассказ.
Я взял с собой, на всякий случай, если случилась бы задержка в пере, — две книжки. Одну — «Структурализм», со статьями Якобсона, «Лингвистика и поэтика» и «Кошки» Бодлера, которых я не читал и решил прочесть на досуге.