А те, расчистив себе дорогу, вошли в пустой дом и к Соломонии и увились на ней шестеро — змей. Пришла лесавка, принесла туис с кровью.
«Птичья, — сказала лесавка, — а брезгуешь, возьми человечью! — и дает ей нож: — зарежь отца».
«Дайте мне еще немного, не тормошите, — Соломония очень мучилась, — я все исполню».
И пересилив себя, она выпила крови и ей стало легче.
. . . . . . .
Три дня и три ночи прожил отец с матерью у соседей. А когда вернулись, в доме никого: синие унесли Соломонию и с нею ее шестерых.
И опять она зачала и родила двух. И ее унесли с детьми и вернули беременною. Она еще родила одного. И еще двух. Всякий раз появлялась лесавка, приносила ей из леса птичьей крови.
После рождения десятого и одиннадцатого они, как всегда, пришли за ней и унесли ее с детьми.
* * *
Их собралось большое собрание — пять кругов по четырнадцати: жевластые, отвислые, перетянутые и гладкие и мохнатые и с бородавками, а посреди на троне сам — яр голова змея.
Соломония сидела напротив и чувствовала его пламень.
Синие, виясь, служили им. Принесли всех ее детей — одиннадцать и разместили около нее. И спрашивали, показывая на нее:
«Кто это?»
И те, как рыбы, давясь воздухом:
«Мама!» — гудели столы: всех забавляло.
И сам, взрыгнув, зевнул:
«Мама!» — он был доволен.
Приносили и уносили кушанья. Сами ели и ей полные тарелки. Но она не притронулась. И это заметили и недовольны:
«Чай, не падаль, — говорили, — у нас все из больших магазинов, самых первых сортов, парное и свежее».
Расхваливая уговаривали. Но она, как не слышит. И это обидело.
«Если и теперь она не будет повиноваться, мы ее замучаем».
И она испугалась:
«Все, что хотите, — сказала она, — воля ваша».
Перемигнулись, поддернулись. Появилась чаша с вином. Эту чашу ей дали: пусть обнесет собрание.
И с чашей она пошла по рядам. И каждый, кому подносила она, назвав свое имя, превращался в одного из тех, кто приходил к ней в ее отчаянный месяц, и глядя завлажнен— ными глазами, требовал пригубить. Но она не пила.
Хмелея, вставали — кружились, под свист затягивали гнусавые песни. Все теснее окружают ее и, воркоча, выманивали в круг:
«Мама!»
С чашей она стояла перед троном — яр голова змея наливался кровью и пламень его прожигал до сердца.
«Сатана наш отец, — увиваясь шептали ей в уши — он все создал, что есть живого, это он дал земле в ее трудах радость — любовь. Поклонись ему и останешься с нами и твоя жизнь будет легка».
Но, как застыла, крепко держа в руке чашу — вино в ее чаше вскипало.
«Мама! — говорили, — хороша мама, она не кланяется нашему Богу, не хочет пить с нами, ее надо на сковороду».
«Зачем сковороду? вскипятим котел, бросим в котел, загнет ноги».
Сковородка или котел? сухой огонь или мокрый? — такое поднялось, забыли и из—за чего: желвастый на кольчатых, кольчатые на отвислых, отвислые на перетянутых, бородавки били гладких, гладкие дубасили мохнатых — землетрясение.
«Да святится имя мое!»
— вздрыгнул, ржа, змей — и пламень пла́нул из его уст —
— тьма — бездны — темнота —
. . . . . . .
Под свист подхваченная мотней, Соломония скользила по сырому дну поддонных коридоров, слепую тащили ее за руки.
Светя ей, встретила Ярославка:
«Соломония, — сказала она, — я должна научить тебя именам».
И стала называть демонские имена.
А Соломония заучивает.
Нелегка показалась наука: были такие — не выговоришь, и такие — сказать срам. Но Соломония все отчетливо запомнила. И на проверке каждое произнесла легко, как свое: все семьдесят.
«Я тебя отпрошу у них проститься с отцом и матерью, — сказала Ярославка, — эта жизнь не твоя жизнь, ты обречена».
И сказала о Соломонии — те согласились.
И на прощанье:
«Ты можешь открыть отцу свою тайну, не бойся, тебя не тронут, но тяжелую ты ношу возьмешь — ты не знаешь, какую власть имеют имена! — и погибнешь».
. . . . . . .
Синие вывели Соломонию на землю. Не бросили, как всегда, а окружив, повели болотом — они утопили бы ее в болоте. Да на счастье гроза — такая: гром и стрелы. Много их погибло — и болото как смолой покрыто. А она спряталась от них в яму. Но ее нашли, вытащили — и опять ударило. И тут уж они отскочили, да кто куда: жжет.
* * *
Сколько ни искали, не было Соломонии ни в лесу, ни на поле, ни на болоте. Думали, погибла. И встретили ее, как с того света.