И снова Друзиана жарко обняла все его исподволье, и одно желание вскричало: скорее! увидеть!
Чернец покорно снял с себя свой полукафтан — полурясу — одежда странников.
Бова нарядился чернецом — коротковато и жмет, известно, к чужому платью надо приноровиться.
А чернец легко надел его золото, — в каждую штанину три ноги влезет. — Красное море! раздуло и блеском помаргивает.
— Красавец! Такого тебе ни один портной не выдумает. А это что у тебя, какие иорданские яды? — И вытащил из рясы три мешочка.
— Владей, — сказал чернец, твое счастье! И кому без яда дается счастье! В этом мешочке белое зелье, белее снега, умойся и станешь черен; а это черное, чернее угля, смоет черноту, как и не было; а в этом узелке серый порошок, серее пепла, — забыдущее, кто его размешав с водой или с вином или хоть мало укусит — три дня беспробудно спал.
— И им ты, мерзавец, меня опоил?
— Не тычь, обиделся чернец, забирай добро и да свиданья.
Бова выкрасился белым зельем в чумичку и, в знак мира, черными граблями потрепал чернеца, ровно коня, по лошадиной гриве.
— Свидимся ли?
И пошел.
И ему послышалось вдогонку — или это ветер? — чего-то жутко:
«Еще и в последний!»
И когда Бова зашел за деревья, чернец огляделся: «красавец!» — успеть бы до вечера схорониться, и каким надо быть дураком не позариться! стащит с ног золото да еще и стукнет: помалкивай! — завод известный. И щеголять безо всего, в участок заберут, и бумаг никаких. И чернец полез на дуб.
2
Бова вошел в город.
Его не смущает ни его одежда, ни то, что он черный и должно быть страшный. Он уверен: с ним его кладенец — его путь и защита. Если бы ему Ронделло.
У фонаря трое зевак.
Проходит Бова.
— И зародится такое в природе, а говорят, народ мельчает.
— Странник! Крестом да ногами правду ищет. Святой человек.
— Святой! Отца убьет, мать заживо в гроб заколотит, знаем.
Захлестнутый праздной толпой, шел Бова за народом, обгоняя.
Кто-то из встречных крикнул:
— Кто ты такой?
Бова остановился, его поразило: ног у человека не было, висели скрученные гимнастические веревки, и вместо рук деревяшки, обтянутые ножной кожей.
— Я с французской земли, сказал Бова, спасся от кораблекрушения.
— Не спасешься! крикнул встречный.
И у Бовы замелькали в глазах веревочные деревяшки — или человек, перекувырнувшись, ударил его или от белого зелья в глазах пляшет?
— Ты скоморох? опять кто-то остановил его и полез на него верхом садиться.
Бова оттолкнул и увидел, с толпой вынесло его ко дворцу — дорога кончилась. А что дальше?
Он поднялся по черной лестнице на кухню.
— Подайте милостыню ради Бовы королевича!
— Такого в святцах нет, сказал набожный повар, ты или дурак или кощунствуешь! — И ударил Бову сковородкой.
Другие повара заступились:
— Не видишь, какой он черный, не нашей веры. Ты не туда попал. Милостыню все получают, и ты индеец! Ступай под окно к королевским палатам: королевна Друзиана сама всех одаряет: завтра королевская свадьба.
И показали дорогу.
Повара Бова не винил — откуда? Имя «Бова королевич» знает одна Друзиана, да Маркобрун — неудача въедается в память крепче успеха.
* * *
И когда Бова увидел Друзиану, тугой мурашчатый жгут потянул его со спины к земле — тут бы вот набожному повару ударить его по лбу и Бове было бы не подняться.
Но Бова овладел собой, выпрямился. Расталкивая очередь, подошел и стал у окна.
С закатившимися глазами слепца произнес он:
— Подайте милостыню ради Бовы королевича!
И посмотрел ей в глаза.
Имя, впервые громко прозвучавшее, окликнуло ее исподдонным окликом резко, как из тьмы вырвавшийся блеск. И она, вздрогнув, опустила глаза.
Сзади напирали. Но Бова стоял крепко, как врос.
— Странник, сказала Друзиана, и пристально посмотрела, ты знаешь это имя? Приходи вечером ко мне, дорогу укажут.
Бова отошел.
И слышит: сквозь толпу нищих голос Друзианы — и услышал как за ее голосом ржет конь.
Ржал ли конь и вправду или это вывернутое памятью: с именем Друзиана почудился Ронделло?
А народ бежит, кричат:
— Конь сорвался.
— Какой конь?
— Королевны.
Вечер не скоро. Да что скоро. Скора беда. Беда вошла в город. И бегут, кричат под шпа̀ром:
— Конь сорвался.
— Какой конь?
— Королевны.