Раймонд слушал нетерпеливо. Его глаза отвечали: он и есть тот человек.
«Если бы только увидеть!»
«Мелюзина, Палатина, Мелеас — несчастные сестры! в раздумьи говорил Эмери, материнское проклятие неизбывно».
«Мелюзина!» с восторгом повторял Раймонд.
Эмери волхвует по книгам. Ему небесная тайнопись та же охота. Он любит небо и поле. И как задумает гонять зверя, и всегда с ним Раймонд. Не найдешь ему ровню: ловкий и смелый — сверстникам в зависть, матерому охотнику в диво, зверю гроза. Среди волков шли разговоры: зарежем! — а среди завистников: «изведем!»
Немые духи,чуткие звери,торопливые люди, что мы знаем о судьбе человека? — «Счастливый!» — Но разве счастье отнимают? — Счастье само уходит вдруг. Как без зова из пучины сердца бурей подымается скорбь.
Тайна — сокровенное мира и потемки, и свет от нее ярче луча жизни.Без тайны померкла бы жизнь.
Тайна призрак, освети потемки, и она исчезла — и никакого смысла жить.
Тайна жало: горечь или медовый глоток.
Тайна безымянна.
Осенью гляжу в окно на пустые гряды. Галки и вороны, шарахаясь, стаей перелетают. Холодная вечерняя заря. Мне тоже холодно. Еще нескоро День всех святых — печи затопят в доме. Да все равно! Вот последнее слово жизни: «все равно».
Гнали дикого вепря. Раненый зверь убежал в чащу. Охотники разъехались вдогонку. Раймонд ни на шаг от Эмери.
Зимний день — ранние сумерки.
Они плутали по лесу и только к ночи выбрались на простор. Едут к развилью дорог, дыша морозом.
Луна подымалась. Скрипучий искрами дымился снег. Выкованные стужей звезды — литые цветы — вспыхивали узорною строчкой.
Эмери читает по звездам — смущен:
«Этой ночью раб убьет своего господина; убийца не будет наказан, а получит от потомка убитого награду и честь».
— Грозные вести, говорит Эмери и повторяет предвестие звезд.
«Звезды не лгут, но глаза ненадежны, легко обмануться!» беспечно заметил Раймонд.
Кони — вспугнутые птицы — вкрылялись черной дернью в сиянье ночи. Из лесу теплой рукой манил огонек: будет где обогреться, да и другие охотники не обойдут.
Покинутый пастухами костер.
Эмери стал у костра. Раймонд пошел собирать ветки. Огонь разгорался. По-зимнему в лесу немела ночь, и вдруг донесло — и треск и сап: загнанный вепрь, разъяренный, пенясь бежал на огонь.
Было б Эмери спасаться — живее полезай на дерево, туда не достанет. Но гордость сломила благоразумие: ухватя рогатину, Эмери нацелился на зверя. Вепрь уклонился и удар, направленный на зверя, отшвырнуло, и прямо в грудь — задохнувшись, Эмери упал. И тогда на лежачего вскочил вепрь.
Все это случилось на глазах у Раймонда. Он бросил собранные ветки и с яростью ударил рогатиной под правое плечо — и удар пришелся в сердце: не подняться вепрю! А под заколотым вепрем, обливаясь кровью, не шевелился Эмери: удар пришелся в сердце.
Что ты сделал? Ты убил Эмери? Невольно. Да не все ли равно — намечено вглядчивой мыслью или поднялась слепая рука: кровь. Оправдаться, сказать по правде, как было, но правда, ее захватали, твоя правда никого не убедит. Всякому в глаза: не клыки вепря, рогатиной растерзано сердце. Тебе никуда не уйти. Ночь не вечна.
Раймонд вскочил на коня и погнал без пути.
Месяц, исходя всем своим тревожным светом, поднялся так высоко, что казалось, не удержится на небе и полной шайкой выплеснет его на землю. Но звезды, спутницы и хороводы, зазубренной оградой, осетя, держат.
Конь и лунная дорога мчат всадника в пропасть.
Она окликнула его.
И на ее зов в отклик ясно прозвучал ручей: