Адрес ~ Г. Б. — Вержбицкий известил Есенина: «Пишу Гале» (Письма, 270). Это письмо неизвестно.
Более подробное письмо пришлю на днях. — Оно было написано лишь 26 янв. 1925 г. (п. 198).
Черкни с Ку-ку. — Так в дружеском кругу именовался И. И. Кукушкин, батумский корреспондент З. Вост., услугами которого пользовался Есенин для пересылки своей корреспонденции из Батума в Тифлис (подробнее см.: Хроника, 2, 328). Именно о «почтальонских» функциях этого человека писал Вержбицкий Есенину после 18 дек.:
«Ванька — самый близкий нам, потому что мы через него, как с помощью радио, страшно быстро сообщаемся с тобой и шлем тебе молниеносное “КУ-КУ”!» (Письма, 262).
Нажми на Лившица. — Скорее всего, здесь имеется в виду ускорение хлопот Вержбицкого по отправке Есенину денег за стихи, печатаемые в З. Вост. (М. И. Лифшиц был редактором газеты). Еще 18 дек. Вержбицкий писал: «...о гонорарах. Я еще не был в редакции. Пойду, наверное, завтра. Все разузнаю и отпишу тебе» (Письма, 261). В письме до 7 янв. 1925 г. эта тема была продолжена: «Ку-ку-шкин и я разговаривали с Лопатухиным <заведующим финансовой частью З. Вост.> о твоих расчетах. Результат разговора сообщит тебе устно Ваня» (Письма, 270). Детали этих переговоров неизвестны; судя по словам Вержбицкого, Лопатухин вряд ли согласился с гонорарными претензиями поэта.
Привет Жоржику. — Речь идет о Г. С. Назарове, которому в то время было 14–15 лет. В своих «Встречах с Есениным» Вержбицкий вывел его под именем «Ашот»:
«В первый же день после переселения Есенина <на квартиру Вержбицкого> мы вышли погулять на шоссе и встретили чернявого армянского мальчугана лет пятнадцати. Он подошел к нам, поздоровался и сказал, что моя жена, незадолго до этого уехавшая отдыхать на черноморское побережье, перед отъездом поручила ему помогать мне по хозяйству.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Ашот.
— Кто твой отец?
— Сапожник!
— Что же ты можешь делать?
— Все! — не задумываясь, ответил Ашот.
— Ну, например?
— Могу приготовить обед... вымыть пол... отнести белье прачке... налить керосин в лампу... купить что надо в лавочке... А еще... а еще могу петь!
— Петь? — радостно воскликнул Есенин. — Так это же самое главное!
И, взяв мальчика за локти, поднял его с земли и расцеловал.
Так началась у них дружба, которая продолжалась несколько месяцев и в которой было много и смешного и трогательного. <...>
Днем, а часто и ночью, я оставлял их вдвоем, уходя работать в редакцию.
Ашот, по моему распоряжению, ни на минуту не оставлял Есенина, даже если тот уходил в город, а вечером рассказывал мне — что произошло за день.
Сергей постоянно повторял, что лучшего товарища ему не нужно и что он первый раз видит такого неутомимого певуна, вечно занятого каким-нибудь делом — то мастерит свистульку из катушки для ниток, то клеит змея, то из старого ножа делает кинжал.
Ашот, как всякий тифлисский мальчишка, говорил на трех языках и поэтому был очень полезен во время прогулок по городу, так как Есенин часто затевал разговоры с прохожими.
Через полмесяца вернулась жена и взяла хозяйство в свои руки. Мы зажили вчетвером. У Ашота дома была огромная семья. Мы устроили его у себя, и он спал на балконе» (Вержбицкий, с. 25–26).
Во всех сохранившихся письмах Вержбицкого Есенину так или иначе упоминается об «Ашоте»-Жоржике: «Жоржик — великолепие. Пишет по-армянски длиннющие стихи, требует от Зоси, чтобы она их перевела, и мечтает о колоссальных гонорарах» (18 дек.; Письма, 261); «У Жоржика масса забот: он должен одновременно — жарить отбивные котлеты и танцевать лезгинку. А если в этот момент кто-нибудь вмешается, то он тут же споет колыбельную песню» (после 18 дек.; Письма, 262); «И я, и Зося, и Жоржик усиленно просим тебя вернуться в Тифлис. Прямо к нам» (до 7 янв. 1925 г.; Письма, 270) и др.
Не дождавшись ответа Есенина на письма Вержбицкого, Жоржик написал Есенину сам (19 янв. 1925 г.):
«Дорагая дадя Сирёж <...> дадя Коля тебе написал писмо что прижай, ты ответ писма не написал, втарой раз я и дадя Коля дали тилиграму, что немедлина прижай — Вержбицкыму, опит ты нам ответ ни написал, потаму на тебе обидилис. Мы патаму пишим писмо, что кто-то <...> сказал, что Сирёжа живет плахом комнате, Сирёжи скучно. <...> ему холодна <...> и вот патаму тебе хотим, что ти здес была. <...> будет тебе харашо для твой работы» (Письма, 267; орфография подлинника сохранена).