2 Волынский А. Гончаров // Сев. вестн. 1891. № 10. С. 161.
Сноски к стр. 236
1 Волынский А. Литературные заметки // Там же. 1894. № 3. С. 117.
2 Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 319.
Сноски к стр. 237
1 Там же.
2 О фатализме как специфической национальной черте Овсянико-Куликовский высказал особенно интересные и глубокие суждения: «…русский человек остается своеобразным фаталистом и тогда, когда не верит в судьбу. Наш национальный фатализм – волевого происхождения, он – не теория, не верование, а умонастроение, которое может прилаживаться к каким угодно теориям, верованиям, воззрениям. Но, разумеется, наиболее сродни ему те, которые отмечены известным фаталистическим пошибом. Мы с большею готовностью, чем другие народы, усвояем себе воззрения, ограничивающие роль личности и выдвигающие на первый план закономерный, или фатальный, „ход вещей”. Это отлично гармонирует с нашим волевым укладом. Но, с другой стороны, с тем же укладом согласуются и теории, приписывающие исключительное значение великим людям, „вождям” и „героям”: наш волевой уклад одинаково приспособлен как к тому, чтобы мы послушно и понуро шли за „ходом вещей”, так и к тому, чтобы мы более или менее охотно следовали за своим „героем” или „вождем”, избавляя себя от труда хотеть и действовать» («Обломов» в критике. С. 256).
Сноски к стр. 238
1 Ср. в связи с этой мыслью Овсянико-Куликовского рассуждения И. П. Павлова о национальном характере, относящиеся к 1916 г.: «Рефлекс цели может ослабнуть и даже быть совсем заглушен обратным механизмом. ‹…› Когда отрицательные черты русского характера: леность, непредприимчивость, равнодушие или даже неряшливое отношение ко всякой жизненной работе навевают мрачное настроение, я говорю себе: нет, это – не коренные наши черты, это – дрянной нанос, это – проклятое наследие крепостного права. Оно сделало из барина тунеядца ‹…›. Оно сделало из крепостного совершенно пассивное существо без всякой жизненной перспективы ‹…›. И мечтается мне дальше. Испорченный аппетит, подорванное питание можно поправить, восстановить тщательным уходом, специальной гигиеной. То же может и должно произойти с загнанным исторически на русской почве рефлексом цели. Если каждый из нас будет лелеять этот рефлекс в себе, как драгоценнейшую часть своего существа, если родители и все учительство всех рангов сделает своей главной задачей укрепление и развитие этого рефлекса в опекаемой массе, если наши общественность и государственность откроют широкие возможности для практики этого рефлекса, то мы сделаемся тем, чем мы должны и можем быть, судя по многим эпизодам нашей исторической жизни и по некоторым взмахам нашей творческой силы» (Павлов И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности животных // Павлов И. П. Полн. собр. соч. М.; Л., 1951. Т. 3, кн. 1. С. 312-313).
Сноски к стр. 239
1 С суждениями Овсянико-Куликовского полемизировал П. Н. Сакулин: «И теперь еще нередко говорят о национальном значении типа Обломова, видят в обломовщине особенности „русского национального уклада” (проф. Д. Н. Овсянико-Куликовский). Подобное толкование в свое время было понятно как результат публицистического самобичевания, но теперь трудно признать его твердо обоснованным, если научно говорить о свойствах русской национальности» (Сакулин П. Н. Русская литература шестидесятых годов // История России в XX веке. М., 1908. Т. 4. С. 236). О локальности такого явления, как обломовщина, писал В. П. Кранихфельд («Для нас очевидно, что ‹…› мы имели дело с психологией одного только определенного класса и лишь в определенный момент его исторической жизни» – Кранихфельд В. П. И. А. Гончаров // Современный мир. 1912. № 6. С. 317; подпись: «Вл. Кр.»), о его исчерпанности – Н. А. Котляревский (обломовщина «исчезла из самой жизни вместе с условиями, которые ее породили» – Котляревский Н. А. Странности большого таланта // Биржевые вед. 1912. № 12973. 6 июня) и П. С. Коган («Можно ли сомневаться в том, что Гончаров раз и навсегда похоронил обломовщину?» – Коган П. С. Очерки по истории новейшей русской литературы. М., 1912. Т. 1, вып. 3. С. 156). Еще категоричнее был Ф. Д. Батюшков, хоронивший не только обломовщину, но и Обломовых: «В России давно уже нет Обломовых ‹…› „Обломов” – это мавзолей, великолепный надгробный памятник, увековечивший отошедшее в вечность». В этом, по мнению критика, отличие этого романа от «Обрыва», который «во многом близок нам и теперь» (Батюшков Ф. Д. Гончаров как один из главарей русского романа // ЖМНП. 1914. № 9. Отд. II. С. 211).