Знакомство Гончарова с Екатериной Павловной произошло перед самым ее замужеством в 1852 г. и вместе с тем перед отбытием Гончарова в плавание на «Палладе» (он писал Е. А. Языковой 12 августа 1852 г.: «Я видел невесту (Вл. Н. Майкова. – Ред.): миленькая, немного неловкая девушка, но это-то и придает ей грацию; она мне понравилась тем, что очень естественна; ни искусственность,
155
ни кокетство не успели дотронуться до нее»). Их общение возобновилось после возвращения Гончарова из путешествия в 1855 г. Но за период 1852-1855 гг. не сохранилось никаких свидетельств Гончарова о том, что он воспринимал Майкову как прототип своей героини. Ничего на этот счет не говорится и в письме к И. И. Льховскому от 2(14) августа 1857 г., в котором Гончаров отвечает на догадки тех, кому было уже что-то известно об Ольге Ильинской: «При этой фигуре мне не приходили в голову ни Е‹лизавета› В‹асильевна›, ни А‹вгуста› А‹ндреевна› – решительно никто».
Ек. П. Майковой была посвящена заключительная часть очерка об «Обломове» Д. Н. Овсянико-Куликовского в работе «История русской интеллигенции» (см.: «Обломов» в критике. С. 264-265). О. М. Чемена, горячая сторонница версии о том, что именно Майкова была прототипом Ольги Ильинской, полагала, что в этом очерке «образ Ольги так тесно сплетается с личностью самой Майковой, что разъединить их невозможно»,1 и в качестве подтверждения правоты Овсянико-Куликовского приводила тот факт, что Майковой, лично с ним знакомой, очерк был известен, но она не потребовала исправить в нем что-либо.2
О. М. Чемена провела обширные разыскания для доказательства своего утверждения о том, что Ек. П. Майкова была прототипом Ольги.3 Она полагала, что именно в Майковой Гончаров мог видеть черты «волевой, активной героини, способной переродить Обломова».4 Чемена проследила биографические параллели, сближающие Майкову с героиней романа. Это отсутствие материнской опеки в детстве (Майкова рано лишилась матери), любовь к музыке (пение любимой Гончаровым арии «Casta diva»), общая артистичность натуры, искренность, отсутствие наигранности в поведении;5 но главное – вечное пытливое
156
беспокойство, жадный ум, искренний и пристрастный интерес к вопросам, волновавшим в то время общество, неспособность успокоиться в лоне семейной жизни – те свойства, которые привели, как известно, к уходу Майковой из семьи. Гончаров как будто предугадал этот уход, рассказав о недовольстве жизнью Ольги Штольц, и впоследствии осудил «передовые устремления» героини романа.1 О. М. Чемена отметила также черту, свойственную Ольге в черновиках романа, но сглаженную в окончательном тексте: недостаточно горячую любовь к детям. Ек. П. Майкова покинула детей от брака с Вл. Н. Майковым, а сына ее и Ф. Н. Любимова воспитывала другая женщина. В черновиках довольно оригинальное для положительной героини у Гончарова (ср. матерей Александра Адуева и Обломова) отношение Ольги к будущим детям декларировано в части третьей: «Любить детей, конечно, буду, но нянчить их не стану…» (наст. изд., т. 5, с. 386, вариант к с. 369, строки 31-32), особенно важна здесь оговорка «конечно». О. М. Чемена прочла строки письма Гончарова к Майковой от апреля 1869 г., тщательно зачеркнутые последней, где писатель осуждает намерение своей давней знакомой уйти из семьи, оставив детей, и упрекает ее: «…у Вас с Вашим прошедшим столь четкая живая связь – трое детей ‹…› и натура, и ум ‹…› всё должно бы было влечь обе стороны одна к другой – и если этого нет, то остается предположить некоторую заглушенность, то ли неразвитость той стороны, которую относят к понятию о сердце».2
157
Елизавета Васильевна Толстая как участница событий, имеющих, по видимости, отношение к роману, была впервые названа П. Н. Сакулиным.1
Сакулин опубликовал «законченную серию» писем Гончарова к Е. В. Толстой, написанных в период с конца августа 1855 до конца октября 1856 г., т. е. после того, как Гончаров возвратился из путешествия на фрегате «Паллада» и возобновил знакомство с Толстой, начавшееся по крайней мере за двенадцать лет до того, что подтверждается его записью в ее альбоме, относящейся к февралю 1843 г. и также введенной в научный обиход Сакулиным.2 На основании анализа этих писем Сакулин сделал вывод о том, что между «Елизаветой Васильевной и Ольгой в понимании их Гончаровым столько общего, что мы готовы даже Е. В. Толстую назвать прототипом Ольги Ильинской».3 Сакулин признавал: «С одной стороны, Елизавета