158
Вас‹ильевна› Толстая и Гончаров, с другой – Ольга Серг‹еевна› Ильинская и Обломов со Штольцем. Разница в ситуации лиц и в ходе романа – очевидна. ‹…› Но для нашей цели важны моменты не различия, а сходства, и сравнению, главным образом, подлежат герои. Гончарову пришлось быть зараз на амплуа и Штольца и Обломова»,1 т. е. различие он признавал за героями, а не за героинями этих «ситуаций лиц».
Сакулин выделил в своей статье те черты внешности и характера Е. В. Толстой, которые сближают ее с Ольгой Ильинской, и главные из этих черт – красота и способность озарить «тусклое существование дряхлеющего холостяка».2 «Когда ‹…› автор „Обломова”, – писал он, – начинает любовно во всех деталях рисовать портрет Ольги ‹…› то трудно отделаться от мысли, что он переносил на бумагу то, что видел в стоявшем перед ним портрете Елизаветы Васильевны».3 Ясный и критический ум Ольги, разбивающей софизмы Обломова, сходен со «светлым» умом Толстой (судя по «исповеди» Гончарова «Pour и contre», посланной ей 26(?) октября 1855 г.). Любовные мечтания Обломова находят параллели в письменных излияниях Гончарова. Наконец, знаковое слово «ангел» произносится Гончаровым и в связи с Ольгой Ильинской, и в связи с Е. В. Толстой.
Вместе с тем Сакулин заметил, что героиня Гончарова не унаследовала от Толстой ни возраст (под тридцать лет), ни такие ее черты, как провинциальность, отсутствие серьезных интересов (увлечение внешностью будущего жениха, которое отразилось в ее дневнике, отданном на прочтение Гончарову). Но не это было главным, а то, о чем свидетельствовал сам Гончаров: роман «Обломов» должен был «быть готов через полтора года во имя» Е. В. Толстой (письмо от 25 октября 1855 г.).4
159
А. Г. Цейтлин в примечаниях к своей монографии отметил, что «увлечение Е. В. Толстой не прошло даром: этот роман Гончарова сильно помог ему в создании любовного сюжета „Обломова” ‹…›. Как показал П. Н. Сакулин ‹…› интимные письма к любимой женщине как бы становились для Гончарова этюдами, изображающими персонажей романа».1
Следует сказать и об Августе (О. М. Чемена называет ее Авдотьей) Андреевне Колзаковой.2 Гончаров был, очевидно,
160
некоторое время увлечен ею, но к моменту его отъезда в путешествие наступило охлаждение. Напоминая о проводах «Паллады» в Кронштадтской гавани, на которых присутствовала и Колзакова, он писал, обращаясь к Ю. Д. Ефремовой: «А другая-то, лукаво скажете Вы, которая плакала? А заметили ли Вы, какие у ней злые глаза? Эта змея, которая плакала крокодиловыми слезами, как говорит Карл Моор, и плакала, моля чуть не о моей погибели. Это очень смешная любовь, как, впрочем, и все мои любви. Если из любви не выходило никакой проказы, не было юмора и смеха, так я всегда и прочь; так просто одной любви самой по себе мне было мало, я скучал, оттого и не женат» (письмо к Евг. П. и Н. А. Майковым от 20 ноября (2 декабря) 1852 г). Чувство Гончарова к Колзаковой, очевидно, было неглубоким, если он так открыто рассуждал о нем в письме, адресованном целому кружку друзей. Поэтому утверждение, что разрыв Гончарова с Колзаковой повлек «сложные и тягостные переживания писателя» и «нашел отражение в сцене прощания Обломова с Ольгой»,1 выглядит малоубедительным. Тем не менее на основании пометки «А. А.» на листе рукописи романа, содержащем текст прощального диалога Обломова с Ольгой, О. М. Чемена сделала вывод, что Колзакова и была прообразом той «страстной» женщины, от мысли ввести которую в роман как возлюбленную Обломова Гончаров впоследствии отказался.
Л. С. Гейро доказала, что О. М. Чемена ошиблась, утверждая, что пометки «А. А.» на вставном листе рукописи, вложенном в л. 47 (авторской пагинации; глава XI части третьей), относятся к Колзаковой,2 которую никак нельзя считать прототипом Ольги Ильинской.
161
***
Образ матери Ильи Ильича сходен с образом матери Александра Адуева. Пафос, с которым Гончаров писал об этих женщинах, позволил исследователям первоначально предположить, что прототипом в обоих случаях является мать самого Гончарова, Авдотья Матвеевна (рожд. Шахторина; 1785?-1851), сугубо уважительное отношение писателя к которой было известно не только из очерка «На родине»,1 но также из письма к сестре, А. А. Кирмаловой, от 5 мая 1851 г.: «…жизнь ее, за исключением неизбежных человеческих слабостей, так была прекрасна, дело ее так было строго выполнено, как она умела и могла, что я после первых невольных горячих слез смотрю покойно, с некоторой отрадой на тихий конец ее жизни и горжусь, благодарю Бога за то, что имел подобную мать. Ни о чем и ни о ком у меня мысль так не светла, воспоминание так не свято, как о ней».2