Против этого ни один человек не может возражать. С божьей помощью вот уже около шести месяцев мы живем при диктатуре сабли. Мы не питаем ни малейших иллюзий относительно того, что находимся в состоянии открытой войны с нашими врагами, равно как и относительно средств, при помощи которых наша партия только и может прийти к власти. Мы не станем унижаться до упреков морального характера по адресу господствующего в данный момент тройственного союза юнкеров, бюрократов и буржуа за то, что они хотят любым способом обратить нас в рабов. Если бы даже высокоморальный проповеднический тон и пафос нравственного возмущения господ нытиков не были нам противны сами по себе, мы отказались бы от подобных пустых полемических фраз уже по одному тому, что все-таки твердо рассчитываем взять реванш над нашими врагами.
Но нам кажется странным, что господа, находящиеся сейчас у власти и обладающие официальным большинством, не высказываются столь же откровенно, как это делаем мы. Более отъявленного представителя Укермарка, чем г-н Ридель, трудно себе представить, и все же даже он не мог удержаться, чтобы не заявить в конце своей речи:
«Конечно, у меня никогда не было намерения в какой бы то ни было мере препятствовать свободному высказыванию мнений. Духовную борьбу за правду я рассматриваю как святыню свободных народов, на которую никто не смеет посягать».
А в другом месте г-н Ридель говорит о своем желании
«допустить распространение плакатов на тех же основаниях, на которых распространяются литературные произведения вообще».
Что должны означать эти фразы после всех предыдущих объяснений? Существующее правительство и конституционная монархия вообще не могут в настоящее время удержаться у власти в цивилизованных странах, если печать будет свободна. Свобода печати, свободная борьба мнений означают допущение классовой борьбы в области печати. А порядок, которого так страстно жаждут, — это как раз подавление классовой борьбы, это затыкание рта угнетенным классам. Поэтому партия спокойствия и порядка должна уничтожить свободную борьбу мнений в печати, она должна посредством законов о печати, запретов и т. д. максимально обеспечить себе монополию на рынке, она должна, в частности, прямо запретить бесплатную литературу в форме плакатов и бесплатных листовок. Все это известно этим господам; почему же они не говорят об этом открыто?
В самом деле, г-н Ридель, почему бы вам не предложить немедленно восстановить цензуру? Ведь нет лучшего средства для того, чтобы успокоить «страсти», погасить «пламя греховной ненависти и мести против властей» и обеспечить «рамки законной свободы»! Voyons, citoyen Riedel, soyons francs! {Право, гражданин Ридель, будем откровенны! Ред.} Ведь в конце концов дело же идет к этому!
Г-н Ридель покидает трибуну. Слово получает министр юстиции, юстицрат Симонс из Эльберфельда, отпрыск такой же буржуазной семьи из Вупперталя, как и семья фон дер Хейдта.
Г-н Симонс приступает к обсуждению вопроса с потрясающей основательностью. Видно, что в министерстве юстиции он еще новичок.
Плакаты вывешиваются на улицах и площадях, — говорит г-н министр юстиции. Следовательно, «надо сначала установить, каково назначение улиц и площадей!!»
Правда, г-н Ридель заслуживающим признательности образом установил «назначение» и «настоящий смысл слова» плакат. Но речь идет отнюдь не об этом, а напротив, о «назначении улиц и площадей». Вот здесь-то министр юстиции и пожинает неувядаемые лавры.
Можно ли представить себе лучший вид начальной школы, чем эта палата, где люди с серьезным видом спорят о назначении улиц и площадей, о школьной премудрости в области грамматики и т. п.?
Итак, каково же «назначение улиц и площадей»?
Оно заключается в том, что улицы и т. д. не «могут быть предоставлены для использования в любых личных или общественных целях». Ибо «подобное назначение улиц и т. д. не может быть доказано!!»
Вот для чего, оказывается, существует у нас так называемый министр юстиции — чтобы давать нам подобные глубокомысленные разъяснения. В самом деле, теперь становится понятным, почему г-н Симонс постеснялся представиться палате.
Конечно, после этих блистательных мыслей остальное содержание речи министра совершенно не заслуживает внимания. Под видом большой начитанности в области французской юриспруденции г-н Симонс выкладывает некоторые давно забытые воспоминания из своей прежней прокурорской практики. Затем изрекаются фразы вроде следующей: