«Вовка, – простонал Котя, – будь другом, вышиби вон этого урода, а то разобью об его репу вьетнамскую вазу, подаренную Хо Ши Мином!»
По-моему, это была самая гневная фраза из ранее произнесенных обычно немногословным миролюбивым Котей; писатель мгновенно исчез, словно бы переведенный алкашеством и странной алхимией жизни в газообразное состояние.
Котю я как мог успокоил.
«Выдам, – говорю, – папашке аванс за будущую литобработку моего сочиненьица… пусть торчит себе в ЦДЛ, обсуждая с такими же, как он, коллегами планы красного реванша и въезда на белых лошадях в Спасские ворота… правда, непременно поставлю одно условие: не нажираться… иначе найду себе другого профи на бирже безработных столпов соцреализма».
Опс, когда я всячески подбадривал Котю, жалостливо облизывал его нос, губы, щеки; потом напоил я ослабшего своего кирюху горячим чаем с коньяком; жрать он отказывался; потом я решился и, назвавшись его другом, позвонил в банк Михал Адамыча.
«Сочувствуем, соболезнуем всей душой, – сказали там, – пусть Константин ни о чем не беспокоится, абсолютно все заботы взяты нами на себя… известим о панихиде и похоронах, а также пришлем в его пользование машину… завещание находится в нотариате».
«Держись, – говорю Коте, – во всем рассчитывай на меня, старина, судьба есть судьба… в этом мире каждый пятый не знает, что станет завтра с четырьмя остальными да и с ним самим тоже… никто ни хера не знает и ничего не может предвидеть… вокресать, как я хочу воскреснуть, намного легче, чем тебе пережить случившееся, но держись».
На следующий день Котя начал выкарабкиваться из сердечного приступа… слава богу, обошлось без инфаркта… лицо опухло и осунулось – оно стало лицом мгновенно состарившегося человека… я заделал ему глазунью с ветчиной и упросил пожрать.
«Тебя, – говорю, – не просто успокаиваю, – давно уж, клянусь, убежден, что душа помершей – маменьки твоей душа – все оттуда видит и жаждет только одного: чтоб ты поменьше горевал, чтоб радовался жизни хотя бы ради ее там спокойствия… баушка очень в это верила, я тоже верю, а с бабками у тебя все будет в порядке».
Котя, плача и меня не стесняясь, много говорил о Г.П., которая была ему и матерью, и любимым другом; листали личный его альбом с массой фоток Г.П.; потом я вылакал больше полбутылки коньяка, чтоб расслабиться; никаких уже не было сил смотреть на мелькающую, на быстро промелькнувшую перед глазами жизнь прелестнейшей женщины, из-за меня, подонка, пережившей легкомысленно понтовую мою смерть, а теперь вот, к счастью, не успевшей заметить, как отлетела своя… младенец… девчонка-детдомовка… девушка… студентка поварского профучилища… свадьба с лихим, уже знаменитым провинциалом, склонным к графомании, помноженной на тот неудержимо карьеристский подловатый пыл, что сообщал плебейский соцреализм перьям и пишмашинкам особо бездарных уебищ того времени… вот грустные годы несчастливого замужества Г.П., верной, что удивительно, блядуну своему, пьяни, нетопырю, вылезшему из-под мокричных плинтусов бытия… всматриваюсь в красивые, редко встречающиеся в лицах женщин, черты стоически чистой красоты, презирающей крутеж на стороне… женщины нелюбимой, вдобавок третируемой видным муженьком, дорвавшимся до тиражей, доходов, премий, блядей, выездов, высоких чинов, депутатства и ряда представительств… а вот счастливое ее лицо перед длиннющим свадебным «крокодильяком», рядом с Михал Адамычем, наконец-то осчастливленным единственностью любви, по которой истосковался… и вот дождался – вместе ступили из бронированного «майбаха» прямо на тот свет…
«Фотки, – сказал Котя, – на которой мать прикрыта чьим-то пальтуганом, здесь не должно быть и не будет… спасибо, что ты рядом… присутствия стебанутого нашего истукана я бы в одиночку не вынес… если б не Кевин, маханул бы с ходу пару упаковок снотворных колес, и все – в ту же могилу… вот номер, позвони ему, он прилетит на похороны».
«Из-за папаши, – повторил я, – не дергайся, ему много не надо – надо усадить его за мемуары, сейчас это дело в большой моде… бывшим тузам, вроде него, необходимо думать, что они находятся при деле, контролируемом непосредственно исторической необходимкой, если не указательным пальцем партии… так что, лежи, комрад, приводи себя в порядок, чтоб радовалась там за тебя душа маменьки… она и меня рядом с тобой видит, а Михал Адамыч все ей разъяснит, и их души рассмеются на том свете… пока что займусь твоими, квартирными, и моими, насчет воскресалова, делами… надо отселить от тебя папашку, как говорится, из-за невозможности совместного проживания и ведения общего хозяйства… так будет лучше для вас обоих, верней, для троих».