Меня разбирал смех и так заражала энергичность всех его целесообразных действий, что я тоже выбегал в сад… мы бросались возиться на траве… будучи псом своенравным, он крайне не любил проигрывать… проигрывая, свирепел… тогда я, посопротивлявшись, темнил и падал на лопатки… тут Опс забирался с лапами на меня, поверженного, и милостиво облизывал лоб, нос, щеки, словно бы извиняясь за легкую надо мной победу и по-джентльменски рекомендуя не очень-то переживать очередное поражение… расположение ко мне Опса и вернувшееся к нему восторженное желание жить, радость быть – на время развеивали мои постоянные, странновато дурные предчувствия… при этом пронзали душу невольный стыд и вина перед Всевышним, которого Опс, к сожалению, не мог считать Всеслышащим и Всевидящим моим Хозяином, точно таким же, каким являлся для него я, двуногое животное, много чего, на взгляд Опса, умеющее сделать полезного и очень приятного… наоборот, он искренне и убежденно считал меня своим подданным… и во мне, в ничтожном, в грешном, но все-таки как-то верующем человечке, в одном из миллиардов людей, возникал искренний стыд, скажем так, перед Небесами за все человечество, изъязвленное горячими и холодными бойнями, чудовищным социальным развратом одних, бедностью других, коррупцией, кровавым идиотизмом тираний, непростительным прекраснодушием сверхлиберальных демократий… вот, во славу божков техпрогресса, человечество безоглядно несется в тартарары, нелепо пытаясь обогнать само Время на тачках, самолетах, ракетах, компьютерах… мало того, что несется непонятно куда и зачем, но ведь оно еще и туповато приносит в жертву рукотворным божкам техпрогресса последние остатки духовных и природных ценностей…
Естественно, всегда ловил я себя на том, что невольно пользуюсь в размышлениях мыслями Михал Адамыча; это нисколько меня не смущало, наоборот, был я рад непрерываемости моей с ним связи до гроба; а до гроба-то, как вскоре оказалось, было мне подать рукой.
57
Постепенно стал я замечать в себе странную с самого утра вялость и разбитость… докопаться до причин совершенно незнакомого состояния помог мне Опс… он вроде бы ни с того ни с сего начал как-то дотошно себя вести… поскуливал-повизгивал, носом же, работавшим в самом деловом, точней, в исследовательском режиме, все тыкал и тыкал изнанку коленки правой моей ноги… я не сразу просек, что требует он подтянуть брючину повыше, чтобы получше обследовать это место… Опс ясно почуял то, что более чем смутно предчувствовалось мною.
Вот до чего иногда не понимаем мы – шибко разумные, видите ли, существа – сверхчувствительных собак и кошек, наития их и интуиции… боли я не чувствовал, пока не заметил, что начинаю похрамывать от тупой нуды под коленкой… вот тогда-то я и подумал о наличии у себя поганой опухоли, тошнотворно мешающей жить, но даже про себя боялся произнести ее названье… хотелось надеяться, что пройдет сама собою, сволочь, что не такое еще в жизни проходило… но вот хрена с два – не проханже, как говорил покойный дядюшка… нуда часто становилась невыносимой… а сердобольный Опс то и дело вылизывал нудевшее место под коленом правой ноги.
Вот тогда я всерьез перетрухнул и быстро собрался в город; Опс, как всегда, ни за что не желал оставаться в одиночестве, рвался за мною в сад, не принимал никаких объяснений насчет невозможности держать его пару часов в закрытой тачке.
В детстве я тоже был везунчиком, болел очень редко, из-за чего мечтал болеть почаще, – а тут так задергался, что, не раздумывая, помчался в город, само собой, к Марусе, заранее даже не позвонив и не зная, работает ли она в той же клинике; правда, еще до въезда на шоссе заболела душа; я представил Опса, обиженного моим предательством и хамством; не мог не вернуться – радость его была буквально сногсшибательной, я сразу же был прощен.
Не знаю почему, по дороге я подумал, что не встречал в жизни ни одного человека, способного подставить левую щеку, когда врежут ему по правой… поступить так, как рекомендовано Спасителем, считают практически невозможным для себя делом девяносто девять и девять десятых всех людей, если не все сто… естественно, вообразить такой вот поступок или допустить его чисто теоретически – это же нравственная суходрочка для множества людей, не только для получившего в рожу или для распустившего длинные свои руки – и тот и другой крайне удивились бы… но вот если бы, думаю, человек встал перед зеркалом и с оттяжкой вмазал сам себе рукою правой – по щеке левой и тут же подставил под левую руку – щеку правую, то обе щеки, если б смогли, расцеловались бы от объявшей обеих совершеннейшей радости… и уважение человека к своей личности тут же намного превысило бы его презрение к себе же, скажем, за былую излишнюю вздорность, вспышки явного самодурства, убежденность в безнаказанности собственного хамства, за жестокое и несправедливое отношение к ближнему – да мало ли за что еще… вот, даст Бог, думаю, выкарабкаюсь – непременно подставлю правую, если, скажем, Маруся врежет по левой, потому что есть за что получить по одной и подставить другую… я тут же заверил своего ангела-хранителя, быстро вспомнил о котором, чтобы ни в коем случае не думал, будто предлагаю выдать мне некий утешительный аванс под будущую везуху с неожиданной хворью…