Конечно же все эти мысли были не праздными… просто они шли в обход прямого чувства вины, черт бы меня побрал, перед всеми близкими, особенно перед Марусей… былые страхи показались игрушечными из-за дурных предчувствий, теперь уже конкретно связанных с коленкой… всплыл в памяти случай с одной знакомой, ушибшей ногу в турпоходе… и вот – пожалуйста – неизлечимая саркома, медленно развивавшаяся, быстро уволокшая за собой в могилу молодую цветущую особу…
Погода была прохладной, погода уверяла, что Опс славно подрыхнет в салоне… приезжаю, приоткрыв все четыре стекла, иду в клинику, стучу в дверь давно знакомого кабинета… в тот же миг понимаю, что пятиться назад поздно… слышу разрешение войти – не чье-то, а Марусино разрешение слышу… какая-то сила толкает прямо в хребтину – заходи… захожу.
Если б был я папарацци, то постарался бы запечатлеть «ряд волшебных изменений милого лица», после первого взгляда, увидевшей меня подруги… но ни словом, ни кисточкой не смог бы изобразить моментально обогнавшее все мысли выражение удивленных ее глаз, в тот же миг инстинктивно закрывшихся из-за ужаса неверия в действительность, показавшуюся издевательски выморочен-ной… разве передашь натуральность бледности вмиг обескровленного лба, щек, губ… бурю чувств, не успевшую разразиться, застывшую на милом лице, затем быстро с него схлынувшую.
«Да, дорогая, это я, всамделишный Олух, окстись, – бормочу, не зная, что сказать, – к сожалению, не могу упасть перед тобой на колени… в Москве я недавно… чумею от радости, вновь тебя увидев… я к тебе, так сказать, вообще, а в частности с внезапной хворью… если можешь, пойдем куда-нибудь в тихое место, там обо всем расскажу… взгляни мимоходом – не рачок ли?»
Ни о чем меня не расспрашивая и вовсе как будто не испытывая потрясенности, не знаю уж, как набрав в себе сил, Маруся молча потрогала-прощупала онемевший от тягостно тупой боли, злосчастный мой сустав… потом, ничего еще не говоря, словно бы онемев, повела на рентген через служебный вход… там быстро сделали просвечивание и снимок… я не терял надежду, что ничего тут для меня не попахивает керосином… после этого Маруся объявила мне, как впервые явившемуся к ней пациенту:
«Вам, Олух, не следует уподобляться абсолютно безграмотным с медицинской точки зрения больным, ставящим себе из-за страха и мнительности самодельные диагнозы… подождите моего вызова в садике».
Это не был разговор со знакомым человеком, верней, с воскресшим на глазах другом; поэтому обращение на «вы» меня слегка пришибло.
Часа полтора я там ждал, выгуливал Опса, посидел на скамейке, пожалел, что завязал с куревом… потом за мной пришла сестра… в кабинете врача мне пришлось испытать тошнотворное взятие на биопсию клеток ткани… та же сестра проводила меня в кабинет Маруси.
«Извини, – говорю ей, – поскольку тут у вас тоже все продается, все покупается, да и жизнь не легка, я был бы рад отстегнуть кому-нибудь за скорость, внимание и прочие дела… пара стольников баксов – нормально?»
«Постараюсь поторопить лабораторию с вашим анализом… деньги непременно передам – они сегодня к месту и сестрам, и врачам… получки задерживаются, работы до черта… уверена, что дикий разгул различных хворей вызван очевидной общероссийской депрессией… не вздумайте предлагать гонорар и мне… а теперь, больной Владимир Ильич Олух, часа на полтора – я к вашим услугам».
Я прекрасно понимал, что разговор о всенародных бедах немного отвлек Марусю от внезапного моего появления; она всегда умело сдерживала все свои чувства; поэтому попытался не придать такого уж большого значения непривычно официальному к поганой моей персоне обращению; как-никак, но я-то знал, что душа подруги потрясена, а сдерживаемая радость так превышает удивление и обиду на непонятную бесчеловечность оскорбительного моего поведения перед свалом, что просто нет у нее сил по-бабьи, как это бывает, разрыдаться от переполняющих человека чувств; презирая себя и про боль свою забыв, словно ее и не было, я что-то бормотал и пошучивал.