«Ну что ж, дорогая, хватит пока об этом, а если уж поганый рок взял верх над судьбою или сама она изволила обернуться так, а не иначе, то что ж – судьбе видней, когда миловать, когда карать – чего-чего, а наказания я стою… пригубим, что ли, еще по бокалу… одна-единственная есть у меня к тебе просьба: раз звякнул по мне колокол, прошу не ныть и не хлюпать, о'кей?»
«Все мои слезы, Олух, уже выплаканы – не осталось ни слезинки, так что не беспокойся… возможно, к тому времени наберутся новые, если изволишь загнуться, теперь-то уж, к сожалению, без туфты… я ведь помню, как ты не раз повторял премилую шуточку Каина: нашему брату к смерти не привыкать».
«Это шутка Михал Адамыча… можно по-дружески чмокну тебя в щеку?»
«Конечно, чмокай, хоть двадцать раз, но сначала сними одну штанину: пес так и рвется к коленке – пусть врачует… вот кого надо показывать публике, а не физию Кашпировского с шарлатанской фразкой «устаноувка на добро»…
Странное опять-таки дело, чмокнув Марусю в обе щечки, я не обнаружил в себе ни тягостных мыслей, ни безумной всполошенности, ни ужаса, подавляющего в человеке, как это бывает, все остальные чувства после удара рока промеж глаз… я даже предложил ей шутливую гипотезу насчет малопонятного происхождения пренебрежительного словечка «чмо» от милейшего глагола «чмокнуть» – откуда ж еще ему взяться?..
Что бы там ни говорили, но, вероятно, даже самая страшная определенность кажется психике человека, вконец изведенного страхами и тревогами, легче неизвестности, над ним нависшей и ногтем его, ногтем, как вшу, брезгливо давящей; не исключал я и того, что хотелось продемонстрировать перед Марусей, свидетельницей беды моей проклятой, некий душок железного душевного веселья в самый зловещий из моментов всей жизни.
«А ты знаешь, – говорит она, – после поминок по тебе я всерьез решила, что все, – жить я больше не в силах… психика ведь не стальная болванка… кое-что для души иногда делается неподъемным… напилась со страшной силой вместе с Котей и его прелестной маман… очнулась у себя дома… ты мне снился всю ночь: поил квасом, лед прикладывал к вискам, предлагал опохмелиться… я нашла в себе сил встать, бросилась под холодный душ, глотнула кофе, поперлась в клинику – смогла жить… полечись, Олух, справься, прошу тебя, с малодушьем ну хотя бы ради меня».
Я промолчал – жить хотел, не прочь и ногу отрезать, но ни в коем случае не желал лечиться и наблюдать, как зазря мучается подруга.
Опс снова взялся за свою процедуру; доверял я ему безрассудно; Маруся успела привести в порядок стол, помыла посуду; исключительно для того, чтобы ее повеселить, рассказал пару новых анекдотов и отличную шутку якобы Ельцина, якобы же сообщенную им Клинтону при встрече на высшем уровне: «Минет, понимашь, Билл, – это секс с человеческим лицом»; мы посмеялись, как всегда, отдавая должное то ли любви словесности к тайнам остроумия, то ли, наоборот, – любовному тяготению остроумия к забавам со словесностью.
«Ты что-нибудь чувствуешь, когда пес обрабатывает коленку?»
«Тело вроде бы кайфует, а вот на душе хандра».
«Дай-то Бог, Олух, тебе выкарабкаться… на Боженьку, конечно, надейся, но и с медициной не оплошай – не отказывайся от лечения… многие, попав в эдакие переплеты, полагают, что должны же там в конце-то концов как-то задумываться о нас, болящих, и принимать решительные меры для выручки из беды… но ты ведь понимаешь, что там у них, между прочим, и без нас дел по горло… только с одной Землей, как говорил папашка Диан, приходится постоянно цацкаться: отклонять астероиды, сохранять земную кору, унимать землетрясения, укрощать вулканы, предотвращать всемирные бойни и нашествия новых вирусов… конечно же это детские разговоры, но все же какая-то правда в них есть… словом, пора спать, скажи, где белье, – я постелю… утром – сообрази кофе с бутербродиком, потом добросишь до электрички… приезжать к тебе буду через день – это без вопросов… разрешение не спрашиваю – для тебя я врач, а не телка, ясно?.. не ломай голову, как теперь быть, расслабься, копи силенки, спокойной ночи».