Мой знакомый, основатель обменного бюро, провел все предварительные переговоры с людьми, продававшими свои квартиры и согласившимися быстро переехать в обе, купленные мною; он же провел все нужные сделки, подписаны были разные бумаги; затем мы все вместе завалились в ресторан ЦДЛ, где, по старой привычке, писатель обращался с обслугой, как хамоватый барин; Котя благородно предложил ему, когда мы слегка обмыли сделку, перевезти на Сретенку любую мебель, шторы, ковры, постельное белье, кухонный скарб, холодильник и прочие дела.
«Ну что ж, – необыкновенно важно и бодро выступил писатель, – фиаско жизни есть фиаско бывших привилегий, но не моей пишущей машинки, работавшей, понимаете, на историю борьбы и побед на международной арене… размен веществ, верней, обмен квартиры – вот судьба верного слуги народа… дуэль – это херня по сравнению с нею… но ты, Владимир, как вернувшийся с того света, учти одно: урну с моим прахом передовая общественность еще перенесет из рядового колумбария и поставит ее в мишу Кремлевской стены заместо ничтожных прахов известных деятелей, разваливших к ебени матери отечество рабочих, крестьян и создателей первого спутника… да, именно в мишу, а не в нишу – пусть Горбачев мучается за гробом, а Яковлев его подгоняет еще дальше и дальше партбилетом по горбине… Катя, вы что?.. я, кажется, заказывал полусырой шашлык!..»
Писатель закрыл хлебало, когда напился до мычания, и Котя повез его домой; естественно, новая квартира была записана на Марусю; о переплате за все эти дела не хотелось думать, потому что разъезд был желателен и Коте с папашей, и, главное, Маруся была обеспечена до конца жизни, не говоря уж о Опсе, обожавшему болтаться по Тверскому бульвару, всегда задиравшему морду при взгляде на Пушкина и тявкавшему поэту что-то вроде «наше вам с кисточкой» – он чуял, что я люблю этого огромного бронзового человека, но был не в состоянии понять почему и за что именно.
В те же дни говорливый нотариус Куроедов, получив на лапу, моментально оформил в присутствии Коти и Маруси акт о продаже «двухэтажного дачного строения с гаражом и сараем на участке, общая площадь которого составляет… сумма прописью»… потом заверил дарственную на мою тачку… Маруся ни в чем мне не перечила и старалась не вызвать Котиных подозрений насчет поганых моих дел.
Сам он был в порядке, но грусти не скрывал; я полностью с ним расплатился, пообещав устроить после возможного нашего похода в ЗАГС небольшую свадьбу, где наши знакомые лабухи, обожающие джазы Нью-Орлеана, представят шедевры диксиленда; насчет свадьбы я, конечно, зря брякнул – выскочило из башки решение не подвергать Марусю пыткой моим вынужденным лицедейством… придется за бутылкой «шампанзе» послушать с ней вдвоем да с Опсом великую похоронную панихиду черных… потом Фелд оттяпает мне одну «лапу» – ничего не поделаешь… если же рачок поползет выше – разом покончу со всей этой канителью, никого не затягивая в трясину такого безысходного горюшка, что подохнуть, пожалуй, легче, чем ему предаваться…
Судьба, однако, распорядилась иначе; боль, во все тело скрежещуще злобно вонзившись, однажды прихватила так, что башка закружилась, потемнело в глазах… взвыть захотелось от неожиданно вспомнившегося положения больших специалистов и знатоков насчет благостных смыслов страданий и мук, в известные моменты якобы необыкновенно очищающих существо человека от измызганности различными пороками… странно, думаю, никаких подлянок никогда не совершал, никого ни разу в жизни не продал, хотя многогрешной грязцы и прочей проказы было во мне навалом… почему же, оказавшись в клешнях чудовищной боли и душевных страданий, что-то я в себе не заметил – вовсе не из-за нежелания очиститься – буквально ни одной из примет нравственной перестройки… наоборот, несмотря на боль, посчастливилось испытать в наихудшую пору моей жизни полноту единственности любви к Марусе – любви неизмеримо большей, чем к себе, к Опсу, к Творенью, к Языку – ко всему на белом свете… и это бесстрашно подтвердит на Страшном суде, если не ошибаюсь, бессмертная моя душа… видимо, ее дернут на одно из высоких слушаний сразу же на сорок первый календарный день… дело не в днях – ведь на том свете вроде бы не должно быть времени… а на свете этом до Страшного суда пройдут после моей смерти века, если не миллениумы… мысли такого рода отвлекали мозг от якобы очистительного обмолота в жерновах мукомольного предприятия, называемого жизнью…
Вытерпевать становилось невмоготу… но еще тяжелей было представлять Марусю свидетельницей всего, что со мной вот-вот начнет происходить, потом произойдет… не в первый уже раз решил, что никаких не желаю терпеть ни болей, ни страданий ради продолжительности их самих и дальнейшего торжества болеутоляющих средств… все такое поражало невообразимо унылым абсурдом в скучном заколдованном кругу существованья, известно на что обреченного… болеутоляющее колесо я, однако, проглотил… сразу же немного отпустило, но мысль о скором возобновлении боли выматывала нервишки злоехидней, чем сама боль… морфины, думаю, ее снимут, но меня-то – меня-то превратят они в полудебила, добавив лишних забот и невыносимой тоски Марусе, само собой, и Опсу… не должны они меня таким видеть, не должны – никогда…