Чтоб отвлечься от выматывавшей душу тягомотины, я, по старой привычке, заглянул в «Русско-китайский»… забыл, как выглядит иероглиф «никогда»… быстро нашел его в словаре… образован он был – начертательно, поэтически и философски – так превосходно, что смысловые глубины зловещего «никогда», не знаю уж почему, не бросали душу под трамвай уныния… они казались невидимым порожком много чего обещающей неизвестности, а не всеустрашающего ничто.
Мне стало совершенно ясно: пора, невозможно больше терпеть, лишаться ног, лишаться рук, думать черт знает о чем, срывающем с бедной крыши черепицу и ничего при этом не разрешающем… нельзя изводить Марусю мучительным для нее ожиданием неизбежного, нельзя поддерживать ни в ней, ни в Опсе истлевание их надежд… невозможно тянуть, когда заранее все известно… чем превращаться в гунявого человеко-идиота, лучше уж сделаться животным, внявшим зову инстинкта и свалившим подыхать куда подальше, чтоб не подавлять сородичей уродствами издыхания… нечего ждать консультаций насчет ампутации с неизвестно когда возвращающимся хирургом – поздно… жизнь есть жизнь, а не батон колбасы: сколько ее ни нарезай – больше не станет… раньше зажмуришься – раньше похоронят… если судьба моя проиграла року, то виноват в этом я, а не она… нет никаких у меня к ней упреков, наоборот, слава и ей, и Небесам за то, что успели мы с единственной моей на свете любовью побыть какое-то время мужем и женой… напоследок почувствовать, что у такого чистейшего вида счастья нет времени – ведь его мгновение равно вечности – разве это не подарок судьбы?..
Проглотил еще одну таблетку, но боль так вгрызалась в плоть, что я бросился вытаскивать из ящичка притыренную там записку… очень при этом спешил, не сомневаясь, что буду понят… перечитал… «Дорогая и действительно единственная, кто-кто, а ты поймешь что к чему и не осудишь… все до цента нотариально оставляю одной тебе, подкинь немного предкам, но, сама понимаешь почему, ничего им не говори, брось работу, полетай с Опсом по глобусу, порадуйся чудесам Творенья, потом, если сможешь, прости… поверь, в следующей жизни, если ей быть, я бы ведал, что творю, и, так сказать, не поверял бы половушной арифметикой гармонию единственности любви, так что до встречи…» вроде бы слегка растеклись мозги по древу, но ничего, думаю, сойдет… добавил, чтобы прокрутили на поминках записи Нью-Орлеанских джазов… распорядился о каплях в глазки и в уши Опса… приписал пару слов о том, что, раз ничего не поделаешь, значит, радуйся, дорогая, – там это, поверь, душе моей необходимо… прощай до неизбежной встречи с твоей душою…
Между прочим, мое внезапное решение поддерживалось не крушением пустопорожних надежд, а ясным осознанием неотвратимой неизбежности, от которой за бугор не смыться, сколько ни цепляйся за, слава Тебе, Господи, вспыхнувшую напоследок любовь… почему она так долго тлела и по чьей вине не разгоралась, не хотелось думать вообще… собственно, что думать?.. раз тело каждого человека, как бы то ни было, двуполо, то, должно быть, психика – часть всего моего существа, – оказавшись в некой критической ситуации, вела себя скорей уж по-женски, чем напористо, как уж сложилось, по-мужски.
Я быстро приучил себя отстраняться не только от образа Маруси, но и от мысли о ней… железно придавил невообразимо мучительные сожаления о недолговременности нашего семейного союза… отводил взгляд от Опса, явно чуявшего что-то такое, но изредка поскуливавшего, то зализывавшего мою хворь, то наблюдавшего за мной с матрасика, положив морду на лапы… уверен, что поддерживало меня тогда не усилие воли – на все такое ее не хватило бы, – а полнейшая расслабленность, отвлекавшая чувства и сознание от действительности.
64
В тот день боль достала меня так, что еле хватило сил притвориться бодрячком и добросить до электрички спешившую на работу Марусю… иногда казалось, что сам нарочно поддразниваю боль, завожу ее, а не она мною играет, швыряет в сторонку, потом набрасывается заново и гложет, сука, гложет… возвратившись домой, молил я Небеса только о том, чтоб не потерять сознание.